Небесный этюд 3 - Слава Лунич

машины после смены свечей, и я простоял у капонира до их посадки, хотя кружили они над нашим же полем. Дважды оказывался у двери КП с готовой фразой, что замкомэска посреди перевооружения не отдают, и все же поворачивал обратно, не тронув ручку.

На второй день Артём спросил, что со мной, и я соврал про зуб. Вечером он принёс от Клавы в крышке от котелка тёртый лук с мёдом. Когда Петр за столом у печки рисовал Маше на полях крышу и голову, торчащую из неё, я встал и вышел, будто что-то забыл на стоянке.

Двадцать шестого подморозило крепче обычного, и поле держало до полудня. Шестёрку подняли прикрывать понтоны южнее Кюстрина. Нижняя кромка облаков была на двух тысячах пятистах, рваная, с синими окнами.

‐ Первый, слева ниже четвёрка. Над поймой, к переправе, — доложил Артём.

На понтонах стояла колонна «студебеккеров» с брезентовыми верхами, и первые машины уже съезжали на западный берег. Мезенцеву с Нечаевым я оставил понтоны, а четвёркой развернулся навстречу.

«Фоккеры» шли низко и заметили нас раньше, чем мы успели выйти им в лоб. Они побросали бомбы в пойму, не дойдя до понтонов, на льду встали четыре грязных столба воды, и немцы потянулись вверх, к облакам, разбившись на пары. На пятой я бы их отпустил, но семёрка пошла за ведущей парой в набор так, что к кромке я вышел почти вровень с ней. Для стрельбы далековато, метров шестьсот, и они скрылись в облаке прямо передо мной. Артём шёл у меня справа и к облаку не прижимался, пока я сам не отвалил вниз.

Вторая пара отвернула к западу, и её перехватил Пётр, который был правее меня и выше. Он ударил сверху, от ведомого отлетело что-то мелкое, но дыма не было, и оба нырнули в облако. Замкомэск пошёл за ними.

‐ Назад! В облако не лезь!

Ответа не было. Гаврилов доложил, что держится за ведущим и что оба вышли за облака. Плацдарм на том берегу был узкий, минуты по прямой на запад хватало, чтобы уйти за него. Я вызвал Петра снова, потом ещё раз. Только тогда он коротко ответил, что понял, и через минуту вышел из облака километрах в пяти западнее, с Гавриловым за хвостом, и развернулся к нам. Мезенцев доложил, что над понтонами чисто. На прикрытии провисели до смены, больше никто не пришёл.

После посадки Пётр обошёл свою машину, потрогал капот и промолчал. У капонира его уже ждала Клава со своей фанеркой и спросила не про немца, а сколько он дал очередей и длинные ли. Он поднял один палец: одна, короткая. Гаврилов, проходя мимо меня, повёл ладонью плашмя: над облаком шли ровно, там никого. На разборе я при всех напомнил про облака, не называя фамилии. Воронов разглядывал столешницу и в конце кивнул.

Над поймой, пока звал Петра, я прикидывал только одно: на сколько ему хватит горючего. А на стоянке, когда от КП двинулся посыльный, у меня впервые за три года пересохло во рту.

Бумага пришла двадцать седьмого. После обеда Батя позвал меня одного, и через поле к КП я шёл, обходя лужи, которые обычно перешагивал.

‐ Зимин, — сказал Батя, едва я закрыл дверь. — Завтра с утра.

Я молчал, а он разглядывал меня, будто просвечивая рентгеном.

‐ У Воронова лист на Героя с сентября ходит, переведи его сейчас, и лист застрянет на полгода. Так я дивизии и написал.

Я вышел, постоял у крыльца и забыл, куда шёл. Мимо от кухни прошёл Пётр с двумя котелками, кивнул мне и понёс их в дом.

Опарин объявил Аркаше перед ужином. Тот выслушал, спросил куда и, услышав про Захарыча, повеселел. Потом отвёл комэска в сторону.

‐ Тюрин всё делает с запозданием в полсекунды, это я его так приучил. Если что, спрос с меня, а не с него.

‐ С тебя теперь Захарыч спросит, — сказал Опарин.

Вечером проводить Аркашу собрались к нему в дом второй эскадрильи. Лукин принёс гармонь, устроился у печки и растянул мех, ничего не объявляя. Аркаша послушал, вытер свою гармонику о рукав и подхватил. Играли «Давай закурим», и пели все, кто набился в комнату, человек пятнадцать. Гармонь вела, гармоника звучала над ней тонко и на повторе перешла в свою мелодию, и Лукин, не глядя, последовал за ней. Пётр подпевал рядом со мной, а когда кончили, потянулся к Аркаше через стол.

‐ Погляди там, что за машина, и отпиши. Может, и я бы на «яке» попробовал.

‐ Отпишу, — пообещал Аркаша.

Я встал и подбросил в печку полено, хотя та и без того была полная.

Под конец вечера Аркаша достал из вещмешка тетрадь, сшитую из накладных, полистал её с конца и положил на полку у печки.

‐ Это полку. Я её и так наизусть помню.

‐ Так Ремизов же её… — начал Косых.

‐…только до середины переписал, — закончил Ремизов.

‐ Значит, допишет, — Аркаша подровнял тетрадь по краю полки.

Утром он уехал на «бюссинге». Пахомыч вёз его в штаб дивизии, куда собирали всех отобранных, и заодно брал почту. Вещмешок у Аркаши вышел тощий, гармоника поехала в нагрудном кармане. Провожали у крыльца. Спиридоныч сунул ему в руки сало, завёрнутое в газету, Опарин пожал руку, и Аркаша забрался в кузов с колеса, не став ждать, пока откинут борт.

Тюрин держался рядом и, когда машина тронулась, поднял руку с опозданием на те самые полсекунды, так что Аркаша этого уже не увидел. Из кузова сквозь шум мотора донеслась гармоника, но что он играл, никто не разобрал.

Пахомыч вернулся затемно с мешком почты, и Ковригин разобрал его на подоконнике в сенях. Мне пришло одно письмо из Свердловска, и почерк Голубя я узнал не сразу. Буквы стояли крупнее, чем в декабре, и к концу каждой строки съезжали вниз. Во втором абзаце нашлось объяснение: теперь он пишет нарочно правой. Врач велел давать руке работу каждый день.

Из госпиталя его выписали в январе, живёт у сестры и спит на сундуке в кухне. На костылях ходил сперва до угла и назад, а с прошлой недели до булочной, это двести сорок шагов в одну сторону, он их посчитал. Морозы там бывают за тридцать, воздух сухой, после наших сырых зим ему это в диковинку. Утром в шесть гудят заводы, и первую неделю он вскакивал и искал сапоги. Про полёты одна строчка: не дадут, и