Небесный этюд 3 - Слава Лунич

по часам от тысячи до трёх двумя заходами на одном и том же режиме, чтобы себя не обмануть. Вышло секунд на двенадцать меньше, чем осенью. Потом крутил виражи в обе стороны и на выходе из третьего ждал привычной вялости, которой не оказалось.

Осмотрел приборы: температура головок, температура масла, давление. Масло грелось медленнее. В кабине крепко пахло свежим лаком, и я приоткрыл фонарь на два пальца. Под полом теперь лежал тоннель с горячим маслом, и от него в феврале шло тепло, как от печки. Час над полем, а вылез я на плоскость ничуть не уставший.

Садился с расчётом на прежнюю машину и промазал: она держала на выравнивании дольше, и перелёт вышел метров на сто. Заболотный встретил меня у капонира, поднял два пальца и покрутил ими, что означало: второй такой раз и будем разговаривать отдельно.

Назавтра мы с Артёмом поднялись парой. После восьми суток на земле пара разбалтывается, это всем известно, и проверять лучше над своим полем, чем над чужим. Ходили сорок минут: развороты в обе стороны, роспуск и сбор, потом я гонял его сменой скорости, то поддавая, то убирая, чтобы посмотреть, насколько он будет запаздывать. С января ничего не изменилось, он по-прежнему отлично держался за мной. Один раз только отстал корпусов на десять, когда я пошёл вверх с полного газа и забыл, что машина теперь круче набирает высоту. Он подтянулся за полминуты и щёлкнул в наушниках дважды, что я считал как «понял», «вижу», «не ори на меня».

На земле он обошёл мою кругом, залез на плоскость, заглянул в кабину и объявил, что у меня приборная доска светлее, а у него темнее, и это несправедливо. Кондрат ответил, что доски красят на заводе, а не по заслугам, и велел слезть с плоскости.

Восемнадцатого пришла третья партия, одиннадцать штук, их пригнали перегонщики из запасного полка. Обедать их усадили первыми, Спиридоныч выставил им щи с бараниной и был весь день необыкновенно ласков, а вечером объяснил Артёму, что кормить перегонщиков надо хорошо, иначе в следующий раз пригонят что похуже.

Старший у них, капитан лет тридцати за месяц перегнал этих машин больше, чем весь наш полк за год увидит, и его сразу обступили. Спрашивали про масло, про температуру на наборе, как она ведёт себя на планировании с убранным газом. Отвечал он охотно и по делу, а на вопрос, будет ли в бою она лучше пятой, развёл руками и сказал, что этого не знает. К вечеру их увезли на станцию, и капитан с подножки ещё раз крикнул, чтобы мы следили за маслом на малом газе.

Вечерами в доме было тесно и накурено. Топили хозяйскими дровами, колотыми и сложенными под навесом ещё с осени, и они горели ровно, так что тепло держалось до утра. Спиридоныч приспособился печь на трофейном противне картофельные лепёшки на сале, выдавал по три на человека и следил, чтобы никто не брал лишнего, а кто пытался, тому объяснял, что мука полковая, а совесть личная.

Говорили в те вечера об одном и том же: кому какая машина досталась, у кого какой серии, и почему во второй эскадрилье все из одной партии, а у нас вперемешку из трёх. Опарин на это сказал, что счастье не в номере серии, а Юдин молча достал карандаш и посчитал на газетном поле, на сколько секунд огня хватит нового боезапаса. Получилось у него то же самое, что у Клавы, только оптимистичнее.

Своих я собрал девятнадцатого утром у крайнего капонира, и мы говорили не про уход за машиной.

‐ Главное вот что. На пятой я немцу на вертикали уступал: он от меня уходил вверх, и я его отпускал. Теперь не так.

‐ И на боевом развороте? — Бурцев спросил первым, как всегда.

‐ И на боевом. Только помните: машина новая, а вы прежние. На вертикали она вам подарит метров двести, а зазеваетесь, будет то же, что на пятой. Первую неделю никаких геройств, ходим парами, смотрим назад вдвое чаще.

‐ Вдвое чаще, — отозвался Косых.

Артём кивнул, а Кузьмин, стоявший с краю, заметил, что радоваться будем после, а пока хорошо бы, чтобы полоса держала.

В тот же день немец прислал разведчика, и Мезенцева с Нечаевым подняли по вызову. Через двенадцать минут их вернули: тот ушёл на запад раньше, чем они набрали половину высоты. Мезенцев вылез злой и объявил, что на новой машине он бы его достал, если бы ему новую ее дали, а не поставили третьим в очередь.

Кондрат явился с банкой двадцатого утром, обмыл борт бензином и присел на корточки, дожидаясь, пока просохнет.

‐ Подтвердили?

‐ Ребята видели, как он горел. А я потом сам видел, что от него осталось. С земли в трёх километрах. Киль да правая плоскость, остальное сгорело.

Он подумал, размешал краску и взялся за дело. Вёл ряд от кабины к хвосту через равные промежутки, меряя их большим пальцем, и после каждой пятой отходил на шаг. Звёзды он делал мельче прежних и объяснил это тем, что борт не резиновый. Всего вышло тридцать четыре.

Сверялся он с бумажкой. Это была четвертушка тетрадного листа, сложенная вчетверо и протёртая на сгибах. Столбиком, карандашным огрызком: число, месяц, место. «Мысхако». «Крымская». «Абинская». «Переправа». «Костёл».

‐ Ты это с сорок второго ведёшь?

‐ С осени. Сперва мелом на доске писал, потом доску вытерли.

Я взял листок и стал считать. Тридцать четыре шли по порядку, а ниже, за чертой, стояло ещё пять строчек, и против каждой чёрточка.

‐ А эти?

‐ Неподтверждённые, — он не поднял головы от борта. — Подтвердят, впишу.

Павлоград сорок третьего там был. И тот, что в мае сорок четвёртого ушёл в болото, и которого с земли никто не видел. И «костыль», тот горбатый «хеншель», севший на брюхо у немцев в октябре, про который мне тогда объяснили, что подтверждения нет и не будет. Кондрат держал их у себя третий год и ни разу об этом не упомянул.

‐ Кондрат. А в октябре ты почему молча перенёс?

‐ Так ты в тот вечер до темноты на плоскости просидел, — он не обернулся и продолжал закрашивать нижний луч. — Чего было спрашивать.

Потом отошёл, посмотрел на ряд сбоку, приложил ноготь к шву у хвоста и сказал, что тридцать пятая пойдёт на киль, потому что на борту место кончилось.

В тот же день Батя позвал меня на