Небесный этюд 3 - Слава Лунич

три километра; греть начинают в сумерках. Заправщик выходит от ангара первым. Между девятью и десятью по здешнему поле пустое: кому лететь, уже ушли, остальные в казарме. Караул меняют в четыре и в восемь, на смене два человека полминуты идут рядом по одной дорожке. Бачурин понял все раньше, чем я договорил.

Галка отработала это в ночной сеанс. Перечень шёл по строчкам, как написал командир группы: типы, количество, макеты, заправщик, прогрев, караул. Между заправщиком и караулом стояла ещё одна строка от меня, что рабочую команду приводят к семи. Бачурин прочитал её, ничего не добавил и передал как есть.

Схему у нас потребовали следующей же ночью, чтобы передать с человеком, и оказалось, что рисовать не на чем. У Галки брать лист из журнала не вариант. У Бачурина была немецкая карта одна на всех, и портить её никто не собирался.

Бумагу принёс Бондарь. Нашёл бланк в машинном сарае ещё в январе и таскал за подкладкой: плотная серая бумага, сверху печатный заголовок с орлом, ниже пустые графы под фамилию и число. Обратная сторона чистая. Второй лист я достал сам: у материнского письма последняя страница была исписана только до половины, и я оторвал нижнюю треть по сгибу.

Я нарисовал площадку так, как её увидит ведущий, идущий с востока на полутора тысячах. Гребень гряды первым, за ним лес тёмной полосой, дальше поле светлым пятном, ангар с проломленной крышей справа как ориентир. Над ангаром поставил крестик и подписал: четырёхствольная, бьёт снизу справа, до последней секунды молчит. Вторую зенитку, ту, что у восточного края, вывел отдельно и пометил, что она стреляет издали.

Стрелкой показал, с какой стороны заходить, чтобы февральское солнце к девяти утра было у заходящего за спиной. Макеты обвёл кружками, живые машины квадратами и подписал, сколько в каком капонире. Бачурин взял лист, повертел его так и этак и сказал, что такого плана он ни разу не видел и что у него запрашивали не это.

‐ Не это, — согласился я. — У вас запросили, что там стоит. А это то, что увидит ведущий за восемь секунд до того, как дать по ним залп.

Он больше ничего не спросил и убрал лист к карте, в клеёнку. На втором листе я сделал профиль гряды: линию гребня такой, какой она видна с воздуха, и два ориентира, по которым эту гряду не спутаешь с соседними, кирху с острой крышей на северном конце и водокачку на южном. Между ними по верхней кромке шли отметки того, что там копали. Вторая полоса шла по гребню, метрах в четырёхстах за первой: ров в человеческий рост, ломаный, с отводами назад, и площадки под пушки через каждые триста метров.

Работали от темна до темна. Солдат там почти не было, они только размечали и ходили вдоль. Копали женщины в пальто и городских ботинках, подростки лет пятнадцати, старики в шляпах, и отдельными колоннами те, кого приводили под конвоем и уводили обратно. Лопаты выдавали на месте и на месте отбирали. Грунт на гребне был песчаный сверху и глинистый ниже. Я смотрел, считал людей, выносил отметки на схему, и мы шли дальше.

Что весной наступление пойдёт через эту гряду и упрётся именно в неё, я знал и без карты. Знал, что её возьмут. Вопрос только в цене, которую придется заплатить. За эти дни у меня получалось, что на один этот гребень выгоняют в день не меньше полутора тысяч человек.

Девятого вечером группа пошла считать, кто идёт к гребню с запада по дороге, и я пошёл с ними: отличить издали орудийную площадку от такой же пустой ямы мог только я. Легли под насыпью втроём, Матюхин, Галка и я в кювете за кустом бузины, до колеи было шагов семь. Дорога шла поверху, и всё, что по ней двигалось, мы видели снизу на фоне неба. Пролежали мы там часа два, и за это время прошли три повозки и грузовик с погашенными фарами.

Кашель напал на меня на второй повозке. Горло болело вторые сутки, и я не сдержал этот приступ. Галка перевернулась ко мне, зажала мне рот ладонью вместе с носом и держала так, что я начал было задыхаться.

Обоз прошёл, а человек, шедший за ним последним, остановился. Постоял, послушал и свернул с колеи к кусту. Фонаря у него не было, зато винтовка за плечом. На четвёртом шаге он нас увидел. Я выстрелил с семи шагов, дважды, он сел, а потом завалился на бок.

Матюхин оттащил его в кювет и закидал прошлогодней травой и снегом, винтовку забрал. Мы ушли в лес. Галка всю дорогу молчала, на ладони у неё остался след от укуса, я заметил это только утром.

На место мы не вернулись. Труп у дороги рано или поздно находят, так что засветло группа снялась и ушла на два гребня севернее в такую же лесосеку. Новая лёжка стояла над дорогой от фольварка. Бачурин выслушал старшину и объявил решение.

‐ Отправлять его будем. Вон как кашляет.

Десятого днём меня оставили при Галке. Она проверяла антенну: провод у них был растянут между двумя жердями.

‐ Держи ровно, — велела она. — И не води, а то приём поплывёт.

‐ Держу. Пять палок, приём устойчивый.

Она подняла голову от катушки и посмотрела на меня.

‐ Каких палок?

‐ Наших. Деревянных, — я показал на жерди. — Две тут, три в запасе.

Галка засмеялась, сказала, что у лётчиков всё не по-людски, и через минуту забыла. Площадка была видна отсюда вполоборота и километрах в трёх, а дорога лежала прямо под нами. Одиннадцатого, едва стало видно землю, над гребнем прошли «горбатые». Штурмовиков было шесть, они шли низко в затылок друг другу и на площадку заходили с запада, оттуда же, откуда садились немцы. Я лежал в трёх километрах и смотрел на это снизу. Третий год я ходил ярусом над такими же полями. Снизу все выглядит иначе. Земля мелко дрожит прежде, чем доходит звук, и он обрушивается так, что не разобрать, где мотор, пушка, где что горит.

Они сделали три захода и ушли на восток так же низко. На поле осталось четыре костра, дым от них лёг вдоль земли и не поднимался. Рабочая команда была в этот час ещё на дороге. Держали их на фольварке в трёх километрах и гнали колонной, едва начинало сереть. Внизу под нами было видно, как колонна встала, рассыпалась