Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Бондарь знал местность так, что ему ни к чему было даже смотреть на карту. Он говорил: у крайнего дома пёс злой и на цепи, через два двора сука брехливая, но бегает вдоль забора и дальше не суётся, а на фольварке собак нет, там их поели зимой сорок третьего.

Фольварк стоял в трёх километрах западнее площадки: кирпичный дом под черепицей, два длинных хлева, машинный сарай и барак, поставленный уже в войну. В бараке держали тех, кого пригнали. Бондарь называл цифры без запинки: до осени было сто девять, к январю осталось семьдесят с небольшим, из них полтора десятка на аэродром и остальные в поле и на дороги. Он знал, кого как зовут, кто откуда, у кого какая работа. Когда речь заходила о бараке, говорил «мы», а через фразу поправлялся и говорил «они».

Про меня они не ничего спрашивали. Ни откуда я, есть ли семья, сколько сбил. Я всю первую ночь ждал обычных вопросов. Но были только по делу: сколько минут лёту от той площадки до реки, с какой высоты лётчик разглядит человека на дороге, можно ли поднять машину с раскисшего поля, что должно быть сделано на аэродроме, чтобы с него взлетели через полчаса после сигнала. Я отвечал подробно, потому что больше ничего полезного я для них сделать не мог.

На вторые сутки спросил командира группы, когда меня поведут за реку. У полка было трое суток, чтобы вычеркнуть меня из списков и отписать матери, с каждыми сутками этот момент приближался.

‐ У нас график, а не извоз, — ответил он, не отрываясь от карты, и больше на эту тему со мной не говорил.

Толку от меня в остальном было мало, и выяснилось это в первый же выход. Хожу я громко. Не по глупости, а просто как человек, третий год ходящий от землянки до капонира по утоптанному. Матюхин как-то на второй сотне шагов остановил меня, взял за рукав, поставил на свой след и пошёл дальше. Мёрзнуть я начинал раньше всех, а спать сидя не получалось: валился набок и от этого же просыпался.

С тех пор, как я промочил сапоги в Брухе, они не просыхали. Ночью над ямой можно подержать портянку, но не сапог. Днём плюс два, ночью минус, и кругом сплошная сырость. Делал я как все: снимал, вытирал ногу и перематывал сухим концом внутрь.

На третий день, возвращаясь от ключа, я разрыл стог, стоявший на нижней опушке. Снаружи он слежался от сырости, а в глубине сено было сухое. Я надёргал его сколько влезло за пазуху, заровнял дыру и с вечера набил оба сапога. Утром вытряхнул, и сапог стал гораздо суше. Матюхин на другую ночь тоже набил свои. Мы брали понемногу каждый раз с новой стороны.

Ответ из Центра пришёл седьмого во второй сеанс. Галка сняла наушники, дописала строчку в журнале и кивнула Бачурину, тот вынул из-под куртки мой ТТ и обе обоймы и положил рядом со мной на лапник.

‐ Проверили. Теперь ты лётчик.

Пистолет я разобрал, протёр и собрал заново, хотя его никто не трогал. Документы Бачурин не отдал, и я не стал спрашивать.

К площадке вышли восьмого затемно вчетвером, оставив на месте Бондаря. Шли низом по лесу, потом вдоль старой канавы, и километрах в трёх от поля прошли мимо чёрного пятна на снегу. От машины остался обломанный киль и вывернутое вверх крыло. Это был тот, кого я снял четвёртого на посадке.

Наблюдали с опушки на бугре, оттуда до края поля было три километра с небольшим. Лежали в корнях вывороченной сосны, сменяясь по двое, и я пролежал там полдня. К полудню мне захотелось увидеть западный торец, который закрывал бугор, и я прополз вперёд метров восемь, забыв про открытый склон, остававшийся у меня за спиной. Матюхин взял меня за сапог и втащил обратно в корни, не сказав ни слова.

Разведчики до меня насчитали на площадке двенадцать машин и передали двенадцать. Я сам, когда пролетал над этим полем, насчитал тринадцать и ошибся точно так же. Настоящих было восемь.

Пять стояли открыто у западного края, носом к полосе. Следы к ним вели, накатанные и свежие, но меня это не обмануло: у себя мы такие следы делали трактором по кругу и подновляли через день. За четыре часа к этим пяти не подошёл ни один человек, а к машинам в капонирах подходили сорок раз. Ни масляного пятна на снегу, ни чёрной полосы от выхлопа позади, ни разу за день не поднят фонарь.

‐ Из чего они? — спросил Бачурин.

‐ С такого расстояния не скажу. Рейки и полотно, скорее всего, на раме. У нас такие делали за полдня вдвоём.

Настоящие стояли в капонирах по северной стороне. Шесть «фоккеров» и два «мессершмитта». Летали в тот день дважды парами и оба раза возвращались от солнца, вдоль обсаженной деревьями дороги. Кроме них, на поле село и через сорок минут ушло чужое звено, не с этой площадки, и это я тоже отметил. Заправщик был один. Он обходил по кругу восемь машин, тратя на каждую минут по двадцать.

К семи с запада по дороге пришла колонна. Шли не в ногу человек сорок в чём попало, с непокрытыми головами, и по бокам четверо конвойных. На поле их развели по трое и четверо: двое таскали ящики от ангара, остальные весь день ровняли лопатами то, что осталось от вчерашней ямы у полосы. В половине пятого, когда начало темнеть, их собрали у ангара, пересчитали и увели обратно той же дорогой. Бондарь, когда я рассказал ему это вечером, только пожал плечами: их водят так третий год, час в час.

Вечером докладывал Бачурину у входа в щель. Он выслушал состав, типы и заправщик, потом спросил.

‐ Откуда они заходят на посадку и почему именно оттуда?

‐ С запада. Восточный торец им закрывает ангар и высокие деревья вдоль дороги, туда можно садиться, только если ветер прижмёт. А он тут вторую неделю западный.

Он подумал, посмотрел на карту и свернул её.

‐ Что ты видел такого, чего не увидит разведчик?

Вот тут я и выложил все, ради чего просидел полдня в корнях. Не состав, а распорядок. Моторы перед первым вылетом греют минут двадцать, слышно это за