Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Первую партию перегоняли после обеда, сорок пять километров на восток на поле принимающего полка. Пошли восемь человек, это было последнее, что каждый из них делал на своей машине.

Косых обошёл свою по кругу, потрогал заплату на киле и полез в кабину.

‐ Она с мая моя.

‐ С мая, — подтвердил Ремизов от соседнего капонира. — И ты на ней в июле сел на одно колесо.

‐ Ну да, — согласился Косых. — А ведь все-таки сел.

Пётр перед вылетом постоял у консоли, щёлкнул костяшками по одной и забрался внутрь. Мезенцев дольше всех возился с ремнями и вслух жалел, что подгонял их под себя полгода, а они теперь могут достаться человеку на голову ниже.

Обратно всех привёз Пахомыч на «бюссинге» и вернулся затемно. Номер на дверце он бережёт как зеницу ока: подкрашивает, протирает и не даёт ставить рядом ящики. В кузове ехали восемь лётчиков и два ящика с инструментом и запчастями.

Мне сдавать было нечего. Моя осталась на той стороне в Одербрухе с разбитым мотором и пробитой плоскостью. Третий день я ходил по стоянке без дела, глядя, как передают машины.

Заболотный писал разнарядку пятого, и меня в ней не было. Фанерку со списком состава он повесил у КП, моя фамилия стояла последней, приписанной снизу. Машина мне досталась по остаточному принципу, та, что стояла у дальнего капонира и к которой Кондрат никого не подпускал.

‐ С пятого числа при ней, — он вытер руки и полез за папиросами. — Восемь суток тебя не было, и никто, кроме меня, ее не касался. Порядок приёмки такой: кто принял, тот и отвечает.

Больше про те восемь дней он ничего так и не сказал. А на мои расспросы, что за машина и откуда, отвечал, что машина как машина, с завода, и что мне летать на ней, а не разговаривать.

Семёрку я обошёл кругом ещё двенадцатого вечером, когда вернулся, и толком ничего не разглядел. Теперь обошёл по-хозяйски при свете дня. Снаружи она была почти та же: тот же мотор звездой, пониженный гаргрот, фонарь со стеклом по бокам от бронеспинки.

Воздухозаборники нагнетателя ушли с верха капота в переднюю кромку центроплана, и часть воздуха оттуда шла в кабину. Маслорадиатор переехал из-под капота под фюзеляж, под самую кабину. Обшивка осталась прежняя, берёзовый шпон под лаком, а вот лонжероны в крыле стояли дюралевые. Вот тут у Кондрата пропала половина работы, а значит, половина ругани. Три года он воевал с сыростью. Дерево под лонжероном намокало, шпон над ним вело, лак трескался. Всё это чинилось клеем, тряпкой и терпением, а сопровождалось одним словом: «Завод». Теперь он постучал костяшкой по обшивке в трёх местах, послушал и сообщил, что звук ему не нравится.

‐ Дюраль не разбухнет и не поведёт, это верно, — объяснил он мне вечером, будто я спорил. — Только ты его мне погни разок. Дерево я тебе за ночь стяну накладкой, а этот поедет в мастерские, будешь сидеть и ждать.

Отыгрался он на третий день не на моей машине, а на соседской. Полез помогать, сунулся с переноской в тоннель маслорадиатора и вытащил оттуда заводскую ветошь, присохшую к стенке ещё, похоже, при сборке. Развернул её на ладони, показал мне, Пахомычу, проходившему мимо Спиридонычу и выдал коронное.

‐ Завод.

После этого он повеселел и полез смотреть третью машину, затем четвёртую, хотя обе были не его. Чехол с рукавом, сшитый им в декабре под старое место маслорадиатора, стал не нужен. Он распорол его, подложил на стол доску и два вечера перешивал под новое, ворча, что раньше грел от лампы через рукав за сорок минут, а как оно будет теперь, непонятно.

Заболотный собрал технарей у крайней машины. Описание и инструкция по эксплуатации пришли в полк в одном экземпляре, и он их не выдавал никому, велел переписывать от руки, по разделам, каждому своё, и потом читать вслух.

‐ Маслорадиатор где стоит? Под кабиной. Значит, что мы смотрим перед запуском? Не жалюзи. Створки тоннеля. Кто ответил «жалюзи», тот повторит трижды правильный ответ.

Дальше он прошёлся по нишам шасси. Створки у семёрки закрывали колёса целиком, и на нашем поле в них набивалась глина, а к ночи прихватывалонамертво. Инженер выгреб пригоршню, посмотрел на неё и приказал нижние створки снять до сухого поля, сложить в мастерской, подписать мелом по бортовому номеру и вписать в ведомость.

Два дня подряд машины по очереди таскали трактором на ровную площадку за капонирами, и там прибористы списывали девиацию компасов: разворачивали машину по сторонам света, сравнивали показания и записывали поправки в карточку. Работа долгая и нудная, но без неё никак.

Клава третий день считала и злилась. Пушки остались те же две, а боекомплект другой. На пятой у неё выходило по сто семьдесят снарядов на ствол, теперь по двести.

‐ Меченый, слушай сюда. Было триста сорок на машину, стало четыреста. Обрадовался?

‐ Еще бы!

‐ А зря. Ты их и выпустишь. Раньше у тебя было секунд пятнадцать огня, теперь семнадцать, и за эти две лишние секунды ты успеешь дров наломать.

Порядок она завела в тот же день. В землянке у оружейников появилась фанерка со столбиками: бортовой номер, сколько стволов, сколько снарядов вышло за вылет. Она взялась сама её заполнять и потребовала, чтобы про очереди ей докладывал не механик, а лётчик, и не по памяти вечером, а сразу, пока помнит. Пушки пристреливали по щиту двое суток.

Через день Рыжий приволок к землянке оружейников обрезок дюраля, оставшийся от подгонки лючка. К старой куче он его не положил, устроил в стороне и полдня сторожил, время от времени переворачивая лапой.

Лететь на новой машине мне дали семнадцатого. Провозных не полагалось, спарки в полку не было, и всё переучивание состояло в том, что я час просидел в кабине с описанием на коленях, находя руками краны и переключатели. Стояли они почти там же, где раньше. Кондрат ходил кругом и через фонарь показывал пальцем, когда я тянулся не туда.

Взлетала она короче. Я это понял на разбеге ещё до того, как поднял хвост: она пошла легче, и земля отпустила её раньше, чем я успел этого захотеть. Убрал ноги, закрыл фонарь, взмыл вверх.

Набор замерил