Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Уходил я один и в ту же ночь. Схему по радио не передашь. Так я стал курьером, и это была единственная причина, по которой меня вообще повели за реку.

Прощались коротко и по делу. Бачурин отдал мне документы и Звезду, завёрнутые в ту же клеёнку, и назвал пароль, согласованный с той стороной радиограммой накануне. Матюхин проверил, как у меня лежат оба листа, и переложил их в разные карманы.

К реке вышли в третьем часу. Шугу несло сплошняком, пласты шли с шорохом и стучали друг о друга, меж ними чернела вода. Лодку держали в камыше двое наших. Я назвал пароль, они ответили условленным словом, а старший потребовал ещё и второе, которое мне дали отдельно. Матюхин дождался, пока всё это кончится, тронул меня за плечо и ушёл в темноту, не оборачиваясь. Всё было сделано правильно и по порядку, без единой заминки, и всё равно мне было страшно.

Гребли двое, третий стоял на носу и отталкивал шугу веслом от борта, не давая пластам сомкнуться вокруг бортов: стоило бросить, и лодку зажимало льдом. Меня посадили на дно и велели не двигаться. На середине её всё-таки развернуло и протащило боком вниз метров двести, пласт льда всё это время плыл впритирку с бортом и скрёб по нему. На том берегу меня приняли, довели до землянки и дали горячего. Только тогда я почувствовал, что руки занемели.

В полк я попал двенадцатого к вечеру. Поле раскисло окончательно, никто никуда не летал, и по стоянкам рядами стояли сданные «лавочкины», те самые пятые, на которых мы отвоевали полтора года, с зачехлёнными моторами и снятыми аккумуляторами. У дальнего капонира стояла незнакомая машина: обводы те же, а воздухозаборники у корня крыла, и тоннель маслорадиатора из-под капота переехал под кабину. Возле неё ходил Кондрат. Увидев меня, он вытер руки о ветошь, посмотрел, кивнул и полез обратно под капот, а через минуту вылез и сказал, что машина принята полностью.

Пётр подошёл, постоял рядом, подержал меня за плечо и отошёл, так ничего и не сказав, он водил эскадрилью всю неделю и дважды летал за реку искать, хотя Батя запретил. Артём увидел меня от кухни, поставил котелок, повернулся и пошёл в поле, не сказав ни слова. Вернулся через час, и вид у него был такой, будто восемь суток пропадал он, а не я. Потом он сел рядом и спросил только одно: видел ли я, как он уходил, и понял ли, что горючее у него кончилось.

Ковригин пришёл в дом последним с папкой под мышкой. Он вынул из неё бланк, заполненный от руки, и бросил его в печь.

Тринадцатого за мной приехали из дивизии. Объяснительную я писал от руки, три с половиной листа. Спрашивали по порядку: где сбит, чем сбит, кто видел, где сел, что уничтожил, кого встретил, когда, при каких обстоятельствах и кто может подтвердить. Человек за столом делал свою работу спокойно, без нажима.

Отдельно он спросил про машину.

‐ Почему не сожгли?

Я объяснил про дым, открытый луг и двадцать минут. Он записал слово в слово, перечитал, дал перечитать мне и попросил расписаться. Потом сказал, что заключение даст, когда придёт подтверждение из разведотдела фронта, а до полётов ему дела нет: это решает командир полка.

Без полётов я просидел два дня. Четырнадцатого Батя вызвал меня к себе, посмотрел долгим взглядом и сообщил, что с завтрашнего дня я в строю.

‐ А бумага?

‐ Бумага придёт. Рапорт я подал утром, допускаю тебя своим приказом, и в приказе так и написано: под личную ответственность командира полка.

Глава 10

Фронт на Одере встал. В январе от Вислы до реки дошли за две с небольшим недели, а в феврале зависли: наши держали плацдармы на западном берегу, немец щупал их каждый день, и ни у тех, ни у других ничего не получалось.

Погода была под стать. Третью неделю висела облачность, из которой сыпался мокрый снег, и потом это все подтаивало. Поле раскисло до невозможности. За ночь его прихватывало морозом, а к десяти утра колёса уже продавливали корку до глины. Летали мало, и не тогда, когда просили с земли, а когда полоса позволяла.

В эту паузу и попало перевооружение. Первые девять семёрок пригнали пятого, назавтра после того, как меня сбили. Ещё восемь притащили десятого, и к моему возвращению половина стоянки была занята машинами, на которых в полку ещё никто не летал.

Пятнадцатого вышел приказ, по которому Пётр сдавал эскадрилью обратно мне, а Артёма возвращали из мезенцевской пары в мою. В тот же день Заболотный вынес к КП стол, сколоченный из двух ящиков, придавил бумаги обломком черепицы и стал принимать формуляры. Механики подходили по одному, каждый со своей книжкой. Инженер сверял номер мотора в книжке с тем, что выбит на картере, и каждого третьего лишний раз перепроверял.

‐ Читай номер вслух. Теперь иди и прочти его на картере. Не сойдётся — вернёшься ко мне.

Сдавали двадцать одну машину. Четыре с дважды продлённым ресурсом уходили в ремонт, остальные принимал представитель соседнего полка, приехавший накануне на «виллисе» с шофёром. Он ходил вдоль стоянки и трогал заплаты на плоскостях будто выбирал лошадь на базаре.

С ним Заболотный бодался полдня. Тот хотел взять семнадцать исправных, а четыре ремонтных не брать. Инженер объяснял, что в акте они стоят одной строкой, а значит, вместе и пойдут. Кончилось тем, что представитель расписался за всё и уехал обедать, а к вечеру вернулся и потребовал вписать, что на четырёх машинах недостаёт моторных чехлов. Заболотный отложил карандаш.

‐ Они полковые. Брезент наш, шили сами зимой по ночам.

‐ А числятся за машиной, — представитель постучал ногтем по своей графе.

‐ Значит, получите такой, какой при ней был, когда мы её приняли, — инженер снял очки. — Пахомыч, принеси тот, драный.

Перед сдачей с машин снимали всё нажитое. Зеркальца из плекса, приклеенные к переплёту фонаря. Подушки, подложенные под парашют теми, кто не дотягивался до педалей. Самодельные держатели для карты. Кондрат отвинтил с внутренней стороны капота кронштейн под переноску, который сам же туда и приклепал в сентябре. Белые риски на ободках приборов, поставленные механиками после последней переборки, никто не трогал.

Доску с