Небесный этюд 3 - Слава Лунич

голоса в такой местности слышно далеко, хоть не разобрать толком. Сначала что-то кричали друг другу, потом затихли. Возились у машины долго, больше часа, и всё это время я видел только мелкие тёмные фигурки. Потом голоса стали удаляться в сторону реки. Видимо, подумали, что я ушел на восток.

Стемнело в шестом часу по здешнему времени. Я вылез, размялся как мог и пошёл на запад по компасу. Прогулка предстала та еще. Между канавами луг, а через каждые триста-четыреста шагов канава с водой шириной в три-четыре метра, глубиной по грудь с отвесными краями. Лёд у краёв держался тонкой коркой и обламывался под руками. Каждую я переходил одинаково: спускался, шёл по дну, держа над водой пистолет и спички, вылезал на той стороне на карачках и вытряхивал воду из сапог. За ночь перешёл одиннадцать таких мест, то есть почти четыре километра.

Мосты через канавы были, и дороги тоже, по ним всю ночь шло движение. Потому я к ним и не совался: дорога идёт по дамбе, и человек на ней виден на фоне неба за версту. С востока на запад тянулись повозки: крестьянские телеги с высокими бортами, гружённые узлами, поверх узлов сидели дети. Обратно на восток ехали грузовики и трактор с прицепом, там лежало что-то в брезенте длиной с телеграфный столб. Один раз прошла колонна пешком, человек шестьдесят, с лопатами на плече.

Часа в три ночи я подошёл к дамбе слишком близко. Лёг в траву у подножия и лежал, пока походил обоз: скрип колёс, шаги, чужая речь, лошадиное фырканье в семи шагах над головой. Один остановился прямо надо мной, отошёл к откосу и стал мочиться, все это стекало по траве в метре от моего плеча. Потом он застегнулся и побежал догонять своих.

К утру я вымок и трясся от холода так, что стучали зубы. На краю поля стоял длинный бурт в половину моего роста: картошку тут ссыпали прямо в поле грядой, укрыли соломой и присыпали сверху землёй. Этот был уже початый. С южного конца его разрывали, брали и заваливали обратно кое-как, земля сбоку осыпалась, солома вылезла наружу, и всё, что лежало с краю, прихватило морозом. Я выгреб оттуда с десяток картофелин и завалил обратно, как было. Мороженая картошка сладкая и водянистая, но грызть её можно.

Светало, и дальше идти было нельзя. Я оглядел луг: до ближней канавы триста шагов, а лежать ещё день в сырости мне совсем не хотелось. Тогда я вернулся к бурту и полез в него сам. Разгрёб осыпавшийся бок пошире, сделал в соломе нору, влез ногами вперёд и присывал за собой землю и солому так, чтобы снаружи выглядело неприметно: разрытый с угла бурт, каких по этим полям стояло немало.

Внутри было не тепло, но сухо. Вход я заткнул неплотно, оставив у самой земли щель в полторы ладони, через неё было видно полосу луга шагов на тридцать: трава, колея и кусок неба над ней.

Днём дважды мимо проходили люди: шаги по мокрой траве, женские голоса, стук пустой корзины о колено. В щели показались валенки, обрезанные поверху, и подол. Один раз корзину поставили на землю в двадцати шагах, и стояли над ней долго, переговариваясь. Я лежал, уткнувшись лицом в солому, и дышал через рукав. Потом корзину подняли и понесли дальше. За картошкой они ходили к другому бурту за полверсты. Я слышал, как там разгребали землю.

Часа в два над низиной прошли наши. Я их не видел толком, в щели разглядел пару машин, а гудело больше десяти. Звук был свой, лавочкинский, шли высоко и на запад, и я лежал и слушал, пока он не отдалился за гряду.

Свою флягу я допил ещё в первую ночь после трёх канав подряд, и с утра она болталась пустая. Весь день я терпел, потому что вылезать средь бела дня на открытый луг было нельзя.

Выбрался, когда начало смеркаться и голоса на поле стихли. Прошёл вдоль бурта до места, где канава отходила от колеи, снял крышку, натянул на горло фляги лоскут от нательной рубахи, сложенный вчетверо, примотал стропой и черпал, притопив у самого края, где вода спокойнее. Потом поставил флягу стоймя в солому и дал мути осесть, пока совсем не стемнело. Вкус был болотный, и после той воды в животе крутило еще пару дней, но выбора не было.

Вторую ночь я шёл лучше. Луг стал выше и суше, канав меньше, появились кусты по межам, и один раз попалась дорога без движения, по которой я прошёл шагов триста, прежде чем сойти в сторону. Часам к пяти по здешнему впереди обозначился чёрный гребень, и стало понятно, что я дошёл до подъёма.

Сначала шли огороды, потом сады при крайних домах, потом песчаный склон с кустарником. Собаки в деревне слева брехали, и я обошёл её понизу, потратив на это часа полтора. Выше начинался лес, и там я добрёл до старой воронки на краю вырубки, лёг в неё и, кажется, задремал.

Взяли меня перед рассветом. Сколько они на меня перед этим смотрели, не знаю. Думаю, долго, потому что взяли грамотно. Сначала на затылок легла рука и вдавила лицом в землю, а под левую лопатку упёрся ствол. Второй вынул у меня из-за пазухи пистолет и отбросил его в сторону.

‐ Лежи, — сказали мне в ухо по-русски.

Я лежал смирно. По-русски тут говорили не только свои, и я это знал не хуже других: и те, кого немцы готовили специально, и просто полицаи. Но меня уже обшарили всего, вытащили нож, ракетницу, компас, часы, флягу, отобрали спички, расстегнули куртку и вынули из нагрудного кармана бумаги, а заодно отвинтили с гимнастёрки Звезду.

Потом перевернули на спину. Надо мной сидел на корточках человек в немецкой стёганой куртке поверх ватника с автоматом на коленях, лицо замотано тряпкой до самых глаз.

‐ Кто?

‐ Капитан Соколов, командир первой эскадрильи истребительного авиаполка. Сбит четвёртого над площадкой.

‐ Какой площадкой?

‐ Той, что за грядой у леса. Капониры дугой по северному краю, ангар с проломленной крышей, полоса по дёрну.

Ответа не было с полминуты. Потом он заговорил снова.

‐ Четвёртого в одиннадцатом часу над той площадкой один снял немца на посадке, а через минуту сам пошел на восток с дымом. Это ты?

‐ Я.

‐ Сколько вас было?

‐ Восемь. Смена по восемь машин, четыре смены.

‐ Почему не сжег машину?

Такого вопроса я ждал