Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Людей совсем не было. Немцев или вывезли, или они ушли сами, и деревни стояли пустые с распахнутыми дверями и с занавесками на окнах. На столах в домах оставалась посуда, в одном я через открытую дверь видел накрытый стол с тарелками. В хлевах мычала недоенная скотина, это был единственный звук, кроме моторов.

Спиридоныч не выдержал у второй деревни. Остановил машину, сходил, подоил двух коров и вернулся с ведром, объяснив, что корова не виновата. Ковригин на это промолчал, зато вечером пили молоко.

Аркаша считал вслух, сколько тут кирпича и черепицы и во что бы это встало у них в Сормове. Дорохов спрашивал, почему у них крыши круче наших, и сам себе отвечал, что из-за черепицы. Лапшин молчал дольше всех, а потом выдал, что не понимает: дома каменные, дороги, скотина, электричество, всё есть, и чего им не хватало.

Первого февраля сели на поле восточнее Одера километрах в сорока от реки. Поле было немецкое с бетоном и досталось нам наполовину целым: взорвать успели одну сторону, и от неё остались ямы с торчащей арматурой. Работать можно было с уцелевшей половины, если садиться точно. После трёх недель грязи это казалось роскошью, и первые сутки все ходили по бетону, как по паркету.

Жили в посёлке при аэродроме в двухэтажных домах для немецкого технического состава: комнаты с печками, вода в кране, шкафы с пустыми вешалками. Ковригин обошёл все квартиры в первый же вечер и опечатал две, где нашлись бумаги. В остальных велел ничего не двигать и спать на своём, а перин с кроватей не стаскивать, чем вызвал долгий спор, кончившийся тем, что перины никто и не тронул, потому что спать на них все равно было бы непривычно.

Вода в кране была холодная и шла без перебоев, к этому привыкли быстрее всего. Пахомыч в первый же вечер сходил к водокачке, снял крышку с насоса, посмотрел и поставил обратно, ничего не тронув. Вернувшись, объявил, что насос там хороший, а мотор слабоват. У Рыжего на кафельном полу разъезжались передние лапы, а из-за задней левой его изрядно заносило вбок, так что ходить по коридору он отказался и спал у входа на первом этаже на брошенном чехле. Спиридоныч нашёл в подвале одного из домов полки с банками. Их было полторы сотни, все с ярлыками и датами. Решили вопрос просто: составили опись, взяли на довольствие и записали в котловое.

Второго пошли на Одер. Про него в полку второй день говорили как про последнюю реку: за ним оставалось только поле, и за ним полем Берлин, до которого отсюда было ближе, чем от Рязани до Москвы. Одер был широк, и лёд на нём уже тронулся: не сплошным полем, а пластами, между которыми чернела вода. Наши сидели за рекой на двух пятачках, и оба были такие мелкие, что с высоты казались царапинами на белом фоне. К ним от восточного берега тянулись ниточки переправ, и возле каждой стояли машины, ждущие очереди.

Лёд по реке плыл третьи сутки. С верховьев неслись пласты, которые рвали тросы и уносили вниз готовые звенья вместе с настилом. Переправу поддерживали двумя способами сразу: паромами там, где вода чистая, и настилом по льду у берега, где он ещё не оторвался. Ночью шли машины, днём только раненые обратно.

Правее, там, где в Одер входит вторая река, стоял Кюстрин. Город лежал между двух рек на острове, по сути это была старая крепость: валы, рвы, вода со всех сторон и застройка, которую сверху видно как сплошной камень. Немцы сидели там и уходить не собирались.

Кюстрин будут брать долго. Я знал это точно и был уверен, что смотреть сверху на эти валы буду ещё не одну неделю. Зенитки оживились раньше, чем я рассмотрел весь ландшафт. Били они не так, как под Варшавой. Там стояли батареи у дорог и работали по одной машине, а тут серьезная оборона: тяжёлые калибры на восточной окраине города, ещё батареи на западном берегу, и стреляли они не точно в нас, а в тот участок неба, через который нам надо было пройти. Разрывы поднимались десятками на нашей же высоте, и перед нами повисала чёрная стена, редела, расплывалась. Тут же ее укрепляли следующим залпом. Через это проходили, считая секунды и едва веря, что вот тут между двумя кустами дыма есть место.

Лететь прямо больше двадцати секунд было бы самоубийством. Считаешь до двадцати, меняешь высоту на полтораста метров, доворачиваешь на десять градусов, считаешь снова. К концу первого вылета я обнаружил, что считаю уже не про себя, а вслух.

В тот день полк ходил четырьмя сменами и привёз пробоины у половины машин. У меня было три дырки в правой плоскости и одна в стабилизаторе. Кондрат, обойдя машину, заметил, что считать дырки дольше, чем их заклеивать.

Немец в воздухе тоже появился. За январь, когда его почти не было, все отвыкли, а тут каждый день: бетонные поля под Берлином стояли целые, и лететь ему оттуда было минут пятнадцать, а нам от своего поля до реки десять. Впервые с Вислы мы оказались не дальше от поля боя, чем он.

Второго под вечер мы поймали противника над самой переправой. Шли восьмёркой на двух тысячах, и станция предупредила заранее: с запада идут на малой, счётом до двенадцати. Две группы, четвёрка выше и восьмёрка с бомбами ниже.

‐ Низ мой, — сказал я Опарину. — Держи верхних.

Мы вышли на них сверху сзади со стороны берега. Первую очередь я дал по замыкающему, не попал, но заставил его шарахнуться, и строй у них поехал. Двое сбросили бомбы в пойму, третий рванул вверх и попал под Петра, который в этот момент как раз выходил из левого разворота.

Пётр взял его в три очереди, коротко и близко, и «фоккер» ушёл к земле, оставляя за собой чёрную полосу. Упал он в двух километрах восточнее переправы на нашем берегу, так что подтверждать пришлось недолго.

Кузьмин достал второго над самым льдом. Тот пытался уйти бреющим вдоль реки, и Кузьмин, вместо того чтобы догонять, а срезал изгиб реки напрямую и вышел ему в хвост. Обычно так не делают: на реке нет ориентиров и легко ошибиться в высоте. Но Кузьмин не ошибся. Остальные ушли на запад, и мы их не преследовали.

Третьего с рассвета работали сменами без перерыва, и меня подняли