Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Клава со своими обосновалась в бывшей немецкой землянке у капониров, вынесла оттуда чужие нары и поставила свои ящики. Тот, из-под немецких патронов, что она возит с осени, встал у входа, на нём она разложила инструмент, как раскладывала на трёх прежних полях, в том же порядке и с тем же расчётом на темноту.

Жить определили в деревне за полем. Дома здесь стояли кирпичные под черепицей с водой во дворе и с изразцовыми печами. В том доме, что достался эскадрилье, на стене висел отрывной календарь, оборванный по семнадцатое октября сорок четвёртого года. Хозяев не было, соседка сказала, что их увезли той же осенью, а куда, не знает никто. Лапшин свой календарь повесил на соседний гвоздь, оба они провисели там два дня, пока полк снова не снялся.

Дверца печи выходила не в комнату, а в сени. С вьюшкой напутали в первую же ночь: закрыли, испугались угара, открыли обратно, так и оставили. К утру всё тепло ушло в трубу, дом выстыл, зато сени нагрелись так, что там сушили портянки всей эскадрильей.

Вечером сидели тесно и говорили мало. Пётр разложил на подоконнике письма от Маши и перечитывал их по порядку с самого первого, что делал редко. Бурцев чистил пистолет, потому что видел, как это делает Лапшин, и считал, что так положено. Косых спал сидя, привалившись к стене, и во сне держал руку так, будто она лежит на ручке.

По дороге мимо поля с утра до темноты люди шли на восток навстречу нашим колоннам. Это были угнанные, три года просидевшие по фольваркам и заводам, и теперь они возвращались. Один остановился у ограды поля и простоял минут двадцать, глядя на машины. Он был в деревянных башмаках на босу ногу, обмотанных тряпьём, и не спросил ничего. Артём сходил и принёс ему сахару, тот взял, кивнул и пошёл дальше.

Спиридоныч первый день выносил им хлеб, а на второй перестал: на всех не хватало, а выбирать, кому дать, он не хотел. Вместо этого выставил у обочины бачок с кипятком и кружку на цепочке. Бачок простоял там до самого нашего отъезда, и кипяток в нём кончался к полудню.

«Бюссинг» за эти четыре дня прошёл больше, чем за весь декабрь. Пахомыч возил на нём всё: бочки, ящики, кухню, людей, и один раз притащил на буксире нашу же полуторку, севшую в кювет на обледенелом спуске. Немецкие надписи на бортах он к тому времени закрасил, а номер, переписанный в наряд, оставил и берёг.

Двадцатого вечером Заболотный снял с моей машины фильтр и принёс показать.

‐ Смотри.

Он постучал фильтром о голенище, на снег высыпалась серая мука, которой набралось на добрую горсть. Инженер поворошил её пальцем, растёр и показал мне почерневшие подушечки.

‐ За два дня. А теперь считай, сколько её прошло дальше, в мотор.

‐ Много наверное.

‐ Полторы сотни часов такой работы, и списывай. — Он завернул фильтр в тряпку. — А у нас их и так нету, моторов-то.

Я хотел ответить, вместо этого закашлялся и отмахнулся. Инженер посмотрел пристально, но ничего не сказал и пошёл к следующей машине.

Глава 7

Последнюю неделю января полк только и делал, что догонял передовую. Двадцать третьего снялись с поля за Варшавой, двадцать шестого сели западнее Лодзи, тридцатого снялись ещё раз. Заболотный на последнем переезде ехал в кабине «Бюссинга» с картой на коленях, потому что за день дважды меняли место, куда надо ехать.

Оттепель добавила трудностей. Землю развезло до каши, грунтовая площадка держалась три-четыре дня, потом полоса начинала расползаться, и садиться на неё становилось все сложнее. Технари сыпали в раскисшие места битый кирпич, он утапливался неровно, а это уже было опасно для хвостовых колёс.

Немецкие поля, попадавшиеся по дороге, были устроены иначе. Бетон, разметка, стоянки, обсаженные деревцами, водопровод, ангары под черепицей. Только почти все были взорваны при отходе: по бетону отработали зарядами в шахматном порядке, а что не успели, заминировали.

Тридцать первого полк перешёл границу. И это была не лётная часть, а колонна, и я ехал с ней, потому что машины в тот день остались на прежнем поле из-за тумана. Полосатый столб стоял у самой дороги в два человеческих роста, щит с орлом на нём был сбит и висел на одном гвозде. Рядом стоял наш свежий указатель из некрашеной доски, и на нём было написано от руки «Германия».

Колонна встала. Команды никто не давал, просто передний грузовик притормозил, за ним второй, и через минуту весь полковой хвост стоял, а люди выбирались наружу. Я ждал от этой минуты чего угодно, но не того, что по факту случилось. Ждал, может, торжества, криков, чего-то громкого. А вышло тихо. Подходили к столбу, смотрели на него, трогали и молчали.

Пахомыч обошёл столб кругом, потрогал щит и постучал по сбитому орлу костяшкой, слушая звук.

‐ Крепко сделано, — сказал он с уважением. — Литой.

Аркаша достал гармонику, подержал в руке и убрал, так и не сыграв. Лапшин полез в кузов за карандашом, чтобы записать число. Спиридоныч смотрел не на столб, а на поле за ним, ровное и разделанное до последнего угла, и первым сказал то, что за следующие сутки повторил каждый третий: земля тут ничем не лучше нашей. Кузьмин не вылезал. Сидел в кузове, свесив ноги наружу, и смотрел не на столб, а в сторону на лес за полем, и по лицу было видно, что он что-то считает.

‐ Отсюда уже без вариантов, — выговорил я.

‐ А назад никто и не собирался, — отозвался Ковригин, не оборачиваясь. — По машинам. Стоим четыре минуты, а темнеет тут рано.

Деревни стояли целые, каменные, под черепицей, с электричеством и с водокачкой на каждую. Дороги были мощёные, обсаженные деревьями в два ряда. Один раз мы вышли на такую, каких я не видел даже на снимках: четыре ряда, разделённых посередине полосой травы, и по ней в обе стороны шли колонны, не мешая друг другу и не останавливаясь.

Километрах в двадцати за столбом дорога прошла мимо бетона. Он торчал из-под снега по обе стороны: колпаки в рост человека, вросшие в бугры, амбразуры, залитые изнутри, ходы, заваленные мешками. Сапёры ходили там с флажками, и один из них, когда колонна замедлилась, махнул рукой, чтобы не съезжали на обочину. Укрепления