Небесный этюд 3 - Слава Лунич

во второй. Над плацдармом стояла муть. Над поймой лежал дым с земли: горело в двух местах на западном берегу, у переправы держали завесу, и всё это в сыром безветрии не поднималось, а стелилось пластами, сквозь которые землю едва было видно. Выше добавляли своё зенитки, и их разрывы расплывались медленнее. Внизу на пятачке шёл бой: наши окопы, немецкие, между ними полсотни метров перепаханного снега.

Немцы пришли в начале смены и направились не к переправе, а к самому пятачку: бомбить по своим бывшим окопам, где теперь сидели наши. Промахнуться там было трудно.

‐ Шестёрка, ниже нас, с юго-запада, — доложил Косых. — Идут по-над водой.

‐ Атакуем. Бурцев, держись за шестым и вперёд не лезь.

Я вышел на ведущего сверху сзади и дал по нему длинную с двухсот. Попал: от него полетели куски обтекателя, он вильнул, сбросил бомбы в реку, не доходя до берега, и ушёл на запад с дымом. Догонять его было нельзя, за рекой стояли зенитки, и я вернулся к остальным.

Они к этому времени тоже сбросили бомбы куда пришлось. Один полез вверх и попал под наших зенитчиков с восточного берега: его накрыли со второго залпа, и он упал в пойму. Зенитчики в тот день сработали лучше нашего, и на разборе Батя это сказал как есть, ничего не смягчая. Бурцев за весь бой не выстрелил ни разу и правильно сделал: он держался за Косых и пришёл вместе с ним, а это в его положении и было задачей.

Третьего февраля мы потеряли лётчика из третьей эскадрильи. Попал под зенитки над западным берегом на выходе из разворота. Машина сорвалась вниз с левым креном, ровно, без огня, и упала за дамбой километрах в трёх от наших. Никто из бывших в воздухе не видел, чтобы он прыгал.

Юдин пришёл ко мне на стоянку часа через два. Постоял в стороне, подождал, пока Кондрат затянет последний винт на заплате, и только тогда подошёл.

‐ Ты его падение видел?

‐ Видел.

‐ Парашюта не было?

‐ Не было, — я помолчал. — Я смотрел до земли. Ничего не раскрывалось.

Он кивнул и не ушёл. Постоял ещё, глядя на заплату, и спросил иначе: не могло ли купол снести за дамбу, где с нашей высоты уже не видно.

‐ Нет.

‐ Понял.

Он сходил с этим к Опарину, Кузьмину и еще к своим. В донесении вечером записали «не вернулся с боевого задания». Донесение Юдин писал сам, хотя это дело штабное. Человек пришёл к нему в январе с пополнением, налетал девять вылетов, и на поле после него не осталось ничего, кроме вещмешка, который сдали по описи.

В последнем вылете того же дня мы встретили машину без винтов. Шли восьмёркой на двух с половиной тысячах вдоль восточного берега. Артём доложил первым, причём не как о противнике, а что видит непонятное.

‐ Первый, левее ниже. Идёт быстро.

Он был метров на пятьсот ниже нас на фоне льда, и первое, что я заметил, оказался дым: за ним тянулись две тонкие серые полосы. Винтов у него не было.

‐ Атакую.

Я положил машину на крыло, уже понимая, что не успеваю. Он прошёл подо мной с такой скоростью, какой я не видел ни у одной машины. Я закончил доворот и увидел уходящую точку. Две бомбы он сбросил на переправу с ходу, не снижаясь и не примериваясь, и ушёл на запад по прямой с набором. Гнаться было незачем: между нами было километра полтора, и за минуту они превратились в пять.

Мезенцев в тот же вечер взялся считать. Расстояние от точки, где реактивный прошёл под нами, до места, где Артём потерял его из виду, он прикинул по карте, время прикинул с моих слов, поделил одно на другое и получил цифру, в которую сам не поверил и перепроверил. На земле нам не поверили.

‐ Два мотора под крыльями, а винтов нет, — объяснял Артём в четвёртый раз. — И сзади дым двумя нитками.

‐ Может, он горел? — Ковригин держал карандаш над бумагой и записывать не спешил.

‐ Горел бы, не так бы шёл.

Артём после этого разговора отозвал меня в сторону и спросил, что будет, если таких машин у немца станет много. Я ответил, что точно не станет.

‐ Почему?

‐ Потому что делать их некому и не из чего.

Он подумал и согласился, и мы пошли ужинать. Батя выслушал нашу историю, позвонил в дивизию и, вернувшись, объявил коротко: такие машины у немца есть, знают о них с осени. Для нас важно одно одно. В бой не лезть, только докладывать.

‐ А если он сам полезет? — спросил Дорохов.

‐ Тогда он тебя и убьёт, — Батя посмотрел на него без всякого выражения. — Поэтому не виси на месте и не ходи ровно.

Третьего привезли почту с попутной машиной из дивизии. За три перебазировки накопился целый мешок. Ковригин разбирал его на капоте полуторки, выкликая фамилии, и за двадцать минут всё раздал.

Мне досталось два письма, оба от матери. Одно стандартное тонкое, какие приходили все четыре года. Второе толстое, и я вскрыл его первым. Отошёл к капониру, сел на ящик и развернул листы. Начало было привычным, а дальше уже все иначе.

Она писала про дом. Крышу над сенями осенью перекрыли, помогал сосед, Тимофей Ильич, вернувшийся в сентябре без руки и работающий теперь сторожем в артели. За работу она дала ему картошки, денег он не взял и обиделся, когда она настаивала. Огород родил хорошо, особенно лук, а капуста не удалась, и в этом году она думает отвести под картошку ещё две грядки, потому что она никогда не подводит.

Дальше шли цены. Керосин, соль, ситец, что почём на рынке и что по карточкам, сколько просят за козу и почему коза ей в общем-то не нужна, а написала она про это просто к слову. Отдельно она отметила, что хлеб по карточке стали давать лучше пропечённый, это все на их улице заметили и даже обсуждали у колодца.

Потом про людей. Вернулись двое, оба ранеными. Не вернулись четверо, и она назвала всех по именам. Про Лёшку Астахова, с которым они учились, написала, что похоронка пришла ещё в сорок третьем, а мать его до сих пор ждёт и говорит, что бумага врет.

В конце написала про деньги по аттестату. Они приходят исправно, и мать