Небесный этюд 3 - Слава Лунич

стало с теми колоннами, узнали через день: Ковригин привёз из дивизии сводку, в которой про этот район было пара строк, а шофёр добавил, что видел сам. Просеку с повозками штурмовики разнесли в тот же день, вторая колонна до темноты никуда не дошла, её взяли танки у переезда.

Утром девятнадцатого бензина всё ещё не было. Ковригин по поручению Бати дозвонился до БАО в восьмом часу.

‐ Не могу я вам этого сказать, — объяснял он в трубку. — Я вам могу сказать, сколько у меня осталось. Всего на девять вылетов. Записали? На девять.

Бензин пришёл к полудню по воздуху. Сел транспортный Ли-2, выкатили восемь бочек прямо на полосу, и он ушёл обратно через двадцать минут, не заглушая моторов. Дороги к тому времени были забиты, и возить горючее самолётами оказалось быстрее.

Спиридоныч в эти дни варил на двух кострах под открытым небом: кухню перевезли, а поставить её было некуда и некогда. Ели по очереди, стоя у костра.

Девятнадцатого взяли Лодзь. Сообщили об этом вечером, и Мезенцев тут же полез в свою немецкую карту, а через минуту объявил, что карта-то кончилась. Аркаша отодвинул кружку и подсел ближе.

‐ Как кончилась?

‐ Лист кончился. Тут край, а дальше все, — он показал обрез, ровный и синий, с надписью мелким шрифтом. — Нужен следующий лист, а его нет.

Ковригин пообещал достать через дивизию и добыл-таки через неделю, когда было уже не актуально.

Итоги четырёх дней Батя подвёл у той же полуторки, стоя на подножке. Двадцать девять вылетов на полк, из них двадцать два на пределе радиуса. Сбитых ни одного: немца в воздухе почти нет, а тот, что есть, в драку не идёт. Потерь тоже нет, машин в строю двадцать шесть из тридцати четырёх, и из недостающих четыре стоят на трёх разных полях.

Двадцатого полк перебрался второй раз, теперь за Варшаву, на бывшее немецкое поле километрах в сорока западнее города. Маршрут лёг прямо через Варшаву, шли на трёх тысячах. Город начался задолго до того, как я обратил на это внимание. Сначала внизу пошла правобережная часть: улицы, крыши, дворы, где разбитые, где целые, дым из труб, движение на перекрёстках. Обычный большой город, помятый войной, каких за три года я видел десятки.

Потом была река, и на ней лежали мосты. Именно лежали: немцы подрывали опоры в середине, и мост складывался посередине. Ниже по течению наводили понтонный, и от него по обоим берегам расходились свежие колеи.

А за рекой города не было. Сверху было видно, что улицы остались на месте: линии, перекрёстки, прямоугольники кварталов, всё правильное и расчерченное. Но внутри каждого прямоугольника не было ничего, кроме стен без крыш и серых куч, снег лежал там ровно, как на поле, без единого следа. Нигде не горело и ни одного столба дыма.

В одном месте безлюдная решётка обрывалась. Ближе к северу не было даже стен: ровное поле битого кирпича, по которому улицы считывались только по слабым впадинам, и всё это тянулось кварталов на двадцать.

По правому берегу к переправе тянулась колонна, и в ней шла пехота в конфедератках, а над головной машиной висел бело-красный флаг. Они шли в город, которого не было. Я летел над этим минуты полторы и всё время смотрел вниз вместо того, чтобы осматриваться вокруг, за что в любой другой день сам себя бы снял с должности.

‐ Первый, справа ниже пара, — доложил Артём, и я вернулся к работе.

Это оказались наши из соседнего полка, шедшие тем же курсом и на той же высоте. Ведущий покачал крыльями, я ответил, и мы разошлись, всё это заняло секунд пять, после которых город остался позади.

На земле про Варшаву говорили мало. Кузьмин, снимая шлемофон, сказал только, что не понял, где там был центр. Лапшин спросил, много ли народу успело уйти, ему не ответили. Ковригин вечером передал то, что сообщили в дивизии: город освобождён семнадцатого, входили туда поляки, и разбирать его будут годами.

Аркаша начал было про Горький, где после налётов сорок второго цех подняли за два месяца, и на середине фразы замолчал.

Новое поле оказалось немецким с полосой из шлака. Возили его немцы откуда-то с завода, отсыпали толстым слоем и укатывали катком. Полоса получилась всепогодная: её не размывало дождём и не пучило от мороза. После четырёх полевых площадок подряд садиться на неё было чистым удовольствием.

Сапёры прошли по полю за сутки до нас и сняли у двух капониров растяжки, а в дальнем конце у водокачки оставили колышки с надписью и никого туда не пускали. От прежних хозяев осталось много и всё не то. В уцелевшей половине ангара стояли стеллажи с ярлыками. В землянке у стоянки нашли шкаф с папками, и Ковригин опечатал его до приезда людей из дивизии, а у входа на ночь поставил часового, чем вызвал недоумение всего полка.

Артём приволок из капонира немецкую лётную перчатку на меху, левую, и ходил с ней, пока Батя не увидел. Разговор вышел короткий: сапёры за сутки до нас сняли у соседнего капонира растяжку, поставленную как раз на такую вещь, которую человек обязательно поднимет.

Вечером Ковригин объявил порядок. Ничего не трогать, найденное показывать, не сходя с места: позвать сапёра или инженера, пусть поднимают они. Про трофеи он добавил отдельно: с декабря их положено оформлять и отправлять посылкой по разрешению командира и по весу, а не рассовывать по вещмешкам. Когда войдём в Германию, спрашивать за это будут строже, чем в Польше, а не свободнее, как некоторые себе, видимо, думают.

У нашей новой полосы была своя особенность. Шлак пористый, влагу отдаёт быстро, и стоило подморозить после оттепели и пройтись ветерку, как верхний слой подсыхал и начинал пылить. Особенно от винта: на опробовании вставало серое облако и тянулось через всю стоянку. Взлетали парами, выдерживая между парами по полминуты.

К вечеру у меня запершило в горле. Я откашлялся раз, потом ещё, потом с минуту не мог остановиться, и Кондрат, стоявший под крылом, поднял голову.

‐ Пыль, — сказал я. — Наглотался за день.

Он лишь кивнул, нахмурившись, и полез обратно. Дело было еще и в погоде. С самого Нового года одно и то же: оттепель, мороз, снова оттепель.

Немцы пожгли ангары на поле, но не все. В крайнем уцелела половина, и там инженер устроил мастерскую, а у дальней стены нашёлся верстак с тисками, из-за которого Пахомыч чуть