Небесный этюд 3 - Слава Лунич

на разведку погоды пошли мы с Артёмом. Кромка лежала на ста двадцати метрах, местами ниже, и вся эта муть тянулась сплошным одеялом до самого горизонта. Шли под ней вдоль дороги. Видимость я считал по времени: от момента, когда замечал деревню, до самой деревни выходило секунд двенадцать, а шёл я четыреста пятьдесят, значит, километра полтора, не больше.

Над рекой стало хуже. От воды поднимался пар, он путался в ивняке, и я пошел вдоль русла, поглядывая вниз и влево, где в этой каше плавали жёлтые вспышки: это били по глубине наши батареи с плацдарма. В тумане их дульное пламя расплывалось мутными пятнами. У переправ было пусто: ни очереди, ни машин, всё, что надо было переправить на тот берег, перевезли до рассвета.

На передней кромке крыла стал нарастать лёд. Сначала он был еле заметен, потом образовался валик толщиной в палец, машина начала тяжелеть.

‐ Второй, ухожу от кромки вниз. Внизу провода, ориентируйся по столбам.

‐ Понял.

Артём сверх этого дважды нажал кнопку, и мне почему-то стало легче. Мокрая муть держалась у самого облака, а внизу над полем воздух был суше: лёд перестал нарастать и через минуту слетел с кромки. Мы прошли до леса, за которым по карте стояла немецкая вторая позиция, и не увидели там ничего, кроме дыма: он лежал в низинах пластами и не поднимался. Один раз под нами мелькнула дорога с брошенной повозкой поперёк.

Доложил я все, что приметил: кромка сто двадцать, местами восемьдесят, видимость полтора, над целью дым до земли, обледенение слабое, работать можно под кромкой и только парами. Батя выслушал молча и переспросил про лёд.

‐ Слабое. За двадцать минут набрал в палец и потерял, когда снизился.

‐ Значит, лёд, — он повернулся к Заболотному. — Смотреть машины после каждого вылета. Все.

После этого полк не поднимали ещё час. Стоять у капонира, когда в двадцати километрах отсюда началось то, чего ждали с осени, и не иметь возможности туда попасть, оказалось хуже любой работы. Я дважды сходил на КП без особой нужды и во второй раз получил от Бати совет не мешать.

В двенадцатом часу с КП передали задачу от станции. Пехота прошла первую позицию и ушла вперёд. Телефон за наступающими не поспевал, посыльные шли по снегу и грязи, доклады с двух флангов расходились на четыре километра. Надо было пройти вдоль полосы прорыва и доложить, докуда дошли свои.

Пошли четвёркой. Машину Ремизова Заболотный с ночи не выпускал, мотор не добирал оборотов на опробовании, и ведомым к Косых я поставил Бурцева. Двадцать лет, в полку с ноября. За декабрь три вылета с полковой группой, в последнем ему перебили антенну, а он этого не заметил.

‐ Держись за ним и смотри только на него, — сказал я ему у крыла.

‐ А если потеряю?

‐ Тогда иди на восток до реки и от нее домой. Висла подо льдом и в косах, ты её ни с чем не спутаешь.

Шли на ста пятидесяти под самой облачностью, и земля бежала так близко, что я успевал рассмотреть все в деталях. Воронки в снегу, наполовину занесённые снегом за утро. Разбитая повозка поперёк дороги и объезд вокруг неё в две колеи. Немецкая пушка с задранным стволом и раскиданными ящиками. Через поле на запад тянулись цепочки следов.

Первую колонну я нашёл в шести километрах за передним краем. Она шла по дороге на запад, растянувшись километра на два, и понять сверху, чья она, было сложно. Я сбросил газ, довернул и прошёл над ней метрах на пятидесяти. С танков мне махали руками, а на башне переднего лежало свёрнутое красное полотнище, которое уже разворачивали, пока я выруливал на второй заход. Люди были в наших маскхалатах.

‐ «Липа», в вашем квадрате свои, идут на запад по дороге. Голова у развилки с часовней.

‐ Понял, «Кама». Смотрите дальше.

За колонной начиналась деревня с выгоревшей серединой, где ещё стоял дым. Немецкие повозки в кювете, брошенные вместе с лошадьми. Дальше у самого леса четыре орудия стояли развёрнутыми на восток, и вокруг них никого не было.

За развилкой дорога уходила в лощину, там нашлась зенитка. Она открыла огонь с полутора километров, и снизу навстречу вылетели четыре нитки трассеров, сходившиеся впереди по курсу. Тянулись они справа с упреждением короткими порциями по десятку снарядов. По частоте я понял, что эта четырёхствольная.

‐ Вправо, вниз! Прижались!

Мы нырнули под её огнем к самой земле и разошлись за перелеском, потеряв на этом полминуты и уйдя километра на три в сторону. Троих я собрал сразу. Четвёртого не было.

‐ Шестой, где ведомый?

‐ Ведомый, — повторил Косых. — Не вижу. Ищу.

В такой каше потерять человека проще простого. Отвернул на секунду раньше, ушёл на десять градусов в сторону, и всё: вокруг серость, под тобой сплошной снег, а ориентиров, кроме дороги, нет. Косых развернулся и пошёл назад по своему следу, я держал круг над перелеском, слушал эфир и считал, сколько горючего у него оставалось.

Бурцев нашелся через четыре минуты за лощиной километрах в трёх южнее. Он ходил кругами над деревней и висел бы, наверное, ещё долго: под ним двигались люди, и он не решался уйти, не поняв, наши это или нет.

‐ Шестой, я с ним. Идём домой.

‐ Идём домой, — отозвался Косых.

Пришли все. У Бурцева в правой плоскости оказалось три дырки от осколков, одна с кулак. Сел он последним и отошел от кабины не сразу: постоял, взявшись за борт, потом снял шлемофон и стал медленно его складывать. Руки у него тряслись. Косых стоял рядом и молчал минуты две, потом взял у него шлемофон и сложил сам.

Разбор Батя провёл у КП. Говорил недолго, все стояли в унтах и куртках, переминаясь с ноги на ногу, потому что за день намёрзлись.

‐ Одиннадцать вылетов. Полосу прошли, доложили, где свои. Потерь нет, пробоин четырнадцать. — Он остановил взгляд на Бурцеве. — Кто сегодня ходил первый раз, тот вернулся. Значит, пойдёт и завтра.

О том, как потерялся ведомый, Косых рассказывал уже у кухни.

‐ Он у меня ушёл из виду на развороте. Я стал считать до трёх и…

‐…и назад по своему следу, — закончил за него Ремизов. — Только след через две минуты в такой мути уже не увидишь.

‐ А он там над деревней крутился.

С прошлой зимы они начали так