Небесный этюд 3 - Слава Лунич

никто не собирается. Звено Кузьмин водит с апреля, бумаги нет до сих пор, а Батя спрашивал про это в ноябре и больше не повторяет. Гаврилову не пишет никто, и бумага, посланная летом на розыск его семьи, до сих пор без ответа, а новую посылать пока не стали.

Утром я отдал конверт Ковригину. Он глянул на адрес, убрал конверт в папку и тут же выложил передо мной ведомость, где против моей фамилии стояли две пустые графы: за вчерашнее письмо и за декабрьский табак, который привезли третьего дня и который половина полка ещё не получила.

‐ Семнадцать, — объявил у крыльца Лапшин, обводя карандашом клетку. — Или восемнадцать, если сегодняшний считать.

Мезенцев сказал ему, что считать надо оба конца, иначе выходит неправильно.

Глава 4

После первых заморозков в начале месяца отпустило, дороги развезло заново, и настоящий мороз установился только в ночь на шестнадцатое. Грязь схватилась колеями, полоса перестала задерживать разбег, и Заболотный первые два дня ходил по ней, притоптывая, с таким лицом, будто мороз выписали лично по его заявке. Снегу выпало в палец толщиной, за неделю добавилось ещё, и к двадцатому поле лежало белое и ровное, а вокруг капониров его выбили сапогами до земли.

Возни у технарей прибавилось. Аккумуляторы с вечера сносили в землянку, масло сливали в бочки и держали у печки, утром грели и заливали обратно. Всё это отнимало по часу с двух концов дня. Зато сапоги перестали вязнуть. После ноября я был благодарен этому морозу.

Немец забеспокоился. Разведчик приходил каждый день: забирался высоко, проходил вдоль реки и уходил на запад раньше, чем к нему успевали подобраться. Поднимали на него за неделю дважды, и оба раза без толку.

По ночам одиночки бомбили переправы, за две недели трижды, и один раз положили серию в лёд метрах в двухстах от понтонного. Один такой прошёл прямо над нашим полем, зенитчики били по звуку и мимо, а утром Пахомыч снял с крыши хутора две расколотые черепицы.

Днём над плацдармом стали появляться пары, которых в ноябре тут не было ни разу. Так себя ведут, когда ждут удара и не знают, в какой день он будет. В готовности сидеть при восемнадцати градусах мороза оказалось хуже, чем летать. В кабине выстывало всё: ручка, борта, привязные ремни. Через двадцать минут пальцы в перчатках переставали чувствовать кнопку, и дежурное звено грелось у подогревателя по очереди.

Рыжий в эти дни завёл манеру спать в капонире в куче чехлов, которые технари сваливают у стенки. Его оттуда выгоняли, он возвращался, а к общей своей куче у землянки оружейников приволок замёрзшую перчатку и положил её отдельно, шагах в двух от прочего.

Двадцать второго подняли весь полк. Задачу Батя ставил с подножки полуторки, коротко и без бумаги. Войска на плацдарме накапливались третью неделю, стояли в перелесках, в оврагах и под сетями, прятались они плохо.

‐ Идём всем полком. Первая внизу, полторы тысячи. Вторая на двух с половиной. Третья наверх на четыре. Соколов, низ твой.

‐ Понял.

‐ За передний край не ходить. — Он подождал, пока я подниму глаза, и повторил: — За передний край не ходить. Тебя это касается в первую очередь.

Взлетали по эскадрильям двадцать две машины, и сбор над бором занял восемь минут. Солнце всё это время стояло низко на юге над самыми верхушками и на развороте влево било прямо в лицо. Приходилось пригибаться в кабине, чтобы оно ушло за верхний переплёт фонаря, и всё равно потом с полминуты в глазах плавали пятна. Снег на нашей стороне лежал чистый, а за рекой был исчёркан колеями до серости, и у переправ по льду темнели заплаты полыней, оставшиеся от ночной работы.

Над плацдармом ходили кругами. Внизу по дорогам тянулись обозы, перед понтонными стояла очередь, и она подавалась вперёд короткими толчками: на въезде пропускали по одной. Двадцать минут ничего не происходило. Артём висел у меня за правым крылом, Кузьмин со своей парой прижимался к реке, а звено Петра шло левее и выше на полтораста метров.

‐ «Кама», я «Липа». С запада на малой идут ударные, счётом до десяти. Прикрытие выше них.

Голос у станции был всё тот же немолодой и с длинными паузами. Я развернул низ навстречу и пошёл со снижением. Искать на фоне снега проще, чем над землёй: тень идёт рядом с машиной и выдаёт её.

‐ Первый, у дороги. Вдоль просеки идут, — доложил Ремизов.

‐ Шестой, прикрытие на себя.

‐ На себя, — повторил Косых.

Их было восемь. Шли они над самой просекой метрах на пятидесяти, растянувшись двумя четвёрками, и под брюхом у каждого висело по бомбе. Выше и сзади тысячах на двух тащилась четвёрка прикрытия. Она нас не видела, потому что мы шли от солнца. Зимой оно низкое и весь день стоит в южной стороне, надо только, чтоб немец шёл удобным курсом.

‐ Атакуем ударных. Второй, за мной.

Крайнего справа я взял с полутораста метров с небольшим доворотом и дал длинную. От него отлетел то ли кусок капота то ли щиток, он вильнул, вывалил бомбу под себя и потянул назад на запад, оставляя редкий белый след. Догонять я не стал.

Строй у них после этого рассыпался. Бомбы попадали куда попало, не доходя до переправ, и по полю встали чёрные взрывы, а снег вокруг них разлетелся и лёг грязными пятнами. Двое рванули вверх и попали к Опарину, который к тому времени уже взялся за них всей своей серединой. Кузьмин свалил одного над самой просекой. Наверху у Юдина тоже было чем заняться, и в эфире стало шумно.

Остальные потянули на запад бреющим. Я довернул за ними, выбрал крайнего слева. Он не сбросил бомбу. Не успел, не сообразил или заело держатель, но бомба у него так и висела, и из-за нее он терял скорость. Ушёл вправо от просеки на дорогу с тополями и прижался к самой земле.

Я пошёл за ним. Тополя мелькали справа, между ними стояли столбы с оборванными проводами, дорога шла прямо, и с каждой секундой расстояние между нами таяло. Он держался метрах на двадцати, я метрах на десяти выше и чуть правее, чтобы не влезать в его струю.

‐ Первый, сверху пара, — Артём говорил ровно, как всегда, когда торопился. — Далеко ещё.

‐ Вижу. Прикрой.

Первую очередь я дал длинную и промазал. Взял упреждение