Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Вверх с отворотом, — поправился Кузьмин.

‐ Так и запомни. Соколов, сколько шёл без связи?

‐ Минут двадцать, если считать с последнего ответа станции. Может, и больше.

‐ Двадцать минут восьмёрка идёт без ведущего, а ведущий у неё при этом в строю. — Батя сунул карандаш в карман гимнастёрки. — Кузьмину спасибо скажешь.

Клава подошла ко мне уже у кухни и стояла молча, пока я не вспомнил, что ей надо.

‐ Ни одной.

‐ Так и запишем. — Она пошла обратно к стоянке, и на ходу было слышно, как хлопнула крышка.

Пальцы к этому времени еле гнулись. Спиридоныч глянул на это дело, ничего не сказал и налил кипятка в кружку раньше супа. Первые полминуты я просто держал её в ладонях и ни о чём другом думать не мог. Потом был гороховый суп и вторая кружка, уже с сахаром.

Пётр сел рядом с котелком.

‐ Ты чего Юдина-то согнал? Он мне сейчас у капонира выговаривал, что его с прямой убрали.

‐ Радио село.

‐ А, — он подумал. — Тогда правильно. — Помолчал и добавил: — Я один раз так ходил, под Ахтыркой. Ору в пустоту и не сразу разобрал, что не так. Голос сорвал и два дня хрипел, все решили, что простыл.

Заряженный аккумулятор привезли к четырём. Кондрат опустил его в гнездо, погонял мотор и минут пять следил, идёт ли зарядка; щётки к этому времени он уже подобрал, хотя в мастерской нашлись только от другого типа. Часа два он снимал с них лишнее на бруске, примеряя после каждого прохода, а потом притирал торец шкуркой прямо по коллектору, чтобы легли всей плоскостью. Когда всё встало, он полез под фюзеляж отвернуть сливную пробку, слил отстой в банку и остался внизу.

Я решил, что он там что-то нашёл. Потом услышал. Кашель у него был глубокий, и вдыхал он со свистом. Разогнулся он не сразу. Стоял на четвереньках под фюзеляжем, упершись лбом в предплечье. Я стоял рядом и считал секунды, досчитал до девяноста.

Потом он выбрался, вытер рот тыльной стороной кисти и стал завинчивать пробку.

‐ Кондрат.

‐ Что?

‐ Тебе бы курить поменьше.

‐ Курево ни при чём, — он не поднял головы. — Курю я с четырнадцати и до этой осени не кашлял ни разу.

‐ Двадцать с лишним лет куришь.

‐ Двадцать два. — Он затянул ключом и проверил рукой. — В Донбассе пыль, помнишь, была? Так она сухая, её откашлял и пошёл работать дальше. А тут воздух сырой с самого сентября.

‐ Показался бы врачу.

‐ Показывался. Он мне сказал в тепле сидеть. — Кондрат собрал ключи в брезент и завернул. — Вы мне покажите место, где тут тепло, я в нём и сяду.

Кашель этот мне не понравился. Кондрат ушёл к землянке, и по дороге его прихватило ещё раз, покороче. Утром он был на стоянке первым, как всегда.

Вопрос с грузовиком Батя решил на восьмой день и одной фразой. Пришёл к сараю, прошёл вдоль борта, тронул смятое крыло и с минуту послушал, как Пахомыч с Заболотным начинают опять спорить.

‐ Ремонтирует Пахомыч. Числится за инженером. Ездит по наряду Ковригина. — Он пошёл к полуторке и уже от подножки добавил: — И чтоб к Новому году она возила, а не стояла.

Пахомыч решил, что победил, потому что ремонтирует он. Заболотный посчитал, что победил, потому что числится за ним. Ковригин молча завёл на «бюссинг» отдельный лист и к вечеру потребовал списать с таблички номер. Табличка стояла на левом крыле, том самом, которое смяло, и её сорвало вместе с куском жести; полчаса искали в снегу у ямы, откуда тянули машину. Нашли, переписали, и Ковригин заставил переписать заново, потому что первый раз кто-то принял восьмёрку за тройку.

Радиатор паяли три дня. Пахомыч выпаял его, промыл, нашёл третью пробоину, о которой сначала спорили, дырка это или старый след, и запаял все, а потом ещё сутки гонял через него воду в ведре, поставив ведро на плиту, и смотрел, не потеет ли шов.

Скаты нашлись через БАО: там лежала пара с немецкого четырёхтонного «мерседеса», разбитого ещё летом, и по размеру они подошли. Отдали их за литр спирта, который Заболотный выписал по своей ведомости, ни на секунду не задумавшись. Кабину зашили фанерой в два слоя с толем между ними, а вместо стекла поставили кусок плекса от разбитого фонаря, мутный по краю, но целый. Пахомыч потом отдельно объяснял, что стекло всё равно вылетело бы от тряски, а плекс лучше держится.

Спиридоныч приходил к сараю трижды, присматривался и говорил, что будка на этой машине сделана как раз под хлеб и что если отдать её под кухню, полк будет с горячим на любом перебазировании. Пахомыч ответил ему, что машина будет возить то, что скажет Ковригин, и Спиридоныч ушёл, объявив, что он и не претендовал, а просто высказал соображение, полезное для всех.

Завели её четырнадцатого. Мотор схватился с третьего раза, выдал синий дым и заработал ровно. Пахомыч постоял, послушал, влез в кабину, проехал двадцать метров вперёд, двадцать назад и вылез оттуда так, будто ему вернули старый долг, о котором он давно перестал напоминать. Рыжий всё это время сидел в стороне и смотрел, а когда машина тронулась, отбежал и облаял её сзади.

Письмо от Голубя привезли с почтой в тот самый день, когда завели грузовик, и Ковригин отдал его мне прямо на стоянке, не слезая с полуторки. Обратный адрес на конверте был новый с другим номером госпиталя.

‐ Тебе одно. Расписываться зайдёшь вечером, я тебя найду.

Прочитал я его сразу у капонира, пока полуторка ещё не отъехала. Писал Голубь на одной странице, и почерк был ровным от первой строки до последней.

Про себя написал пару строк: что госпиталь у него теперь другой, глубже в тылу, ходит на костылях и пока только по коридору. Всё остальное шло списком, как он вёл свои ведомости. Пункты с номерами, и в каждом по одному вопросу.

Первое: кто у Косых ведомым и не поменяли ли Ремизова. Второе: принял Кузьмин звено или так и водит без бумаги. Третье: пишет ли кто-нибудь Гаврилову. И последним, уже без номера: про капитана слышал от Ковригина, не расслабляйся.

Отвечал я вечером до второго часа и написал по пунктам, как он спрашивал. Что ведомым у Косых Ремизов и менять его