Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Зато вечером полк взялся за «Липу», и остановить это было уже нельзя. Начал Аркаша, объявивший у кухни, что теперь всё понятно: наводить нас будут липово, и что он лично предупреждал.

Мезенцев сказал, что названия дают по списку подряд, и никто над ними не думает, а Лапшин спросил всерьёз, нельзя ли попросить, чтобы поменяли. Ковригин выслушал всё это от дверей и объявил своим генеральским голосом, что позывной не обсуждают, а кто вздумает шутить в эфире, тот пойдёт объясняться.

После этого замолчали все, кроме Пахомыча. Тот сообщил, что липа дерево хорошее, мягкое, не колется и не трескается, что из неё идут кадки и ложки, а лыко с неё дерут в начале лета, пока идёт сок, и что дед его драл каждый год и возил на базар.

Почту привезли назавтра к вечеру из БАО вместе с бочками, мешок пролежал у водителя за спиной все сорок километров. Молчали мы две недели: полк снялся с места, и мешки догоняли его через почтовую станцию, отставая на каждой перекладке. За две недели набралось столько, что Ковригин не стал раздавать на улице.

Он сел в комнатке при лампе, разложил пачки по эскадрильям и стал вызывать по одному. Фамилию называл единожды, и если человек не отзывался, письмо уходило вправо.

Расписывались тут же у него на углу стола его же карандашом, который он после каждой подписи забирал обратно. Из деревни пришли за своим, в сенях набилось человек тридцать, а кому не хватило места, стояли на крыльце под моросью.

‐ Мезенцев.

‐ Тут.

‐ Три. Расписывайся вот здесь одной подписью за все три, я графу под каждое разлиновывать не буду.

Аркаше пришло из Сормова от матери и от кого-то из цеха, и он полез читать тут же, в сенях у притолоки, где посветлее. Косых получил два и держал их, пока не вышел со своим одним Ремизов, и только тогда они отошли к крыльцу вдвоём. Кузьмину было одно, из Барнаула.

Петру дали четыре. Он взял их и стал раскладывать на ладони по числам на штемпелях. На двух они смазались, и он поворачивал их к лампе, пытаясь рассмотреть.

‐ Афанасьич, ты читай, а не сортируй, — Мезенцев уже расписался и стоял над ним.

‐ Не могу, — он не обернулся. — Я так с сорок второго. Если не по порядку, у меня в голове всё смешается.

Гаврилову не было ничего, и в прошлый раз, ещё под Наревом, тоже не было. Он это выслушал молча и ушёл во двор помогать кому-то с чехлами.

Ковригин проводил его глазами и, когда сени опустели, сказал мне, что запрос на семью уходил в Бугуруслан ещё в августе и ответа нет, а второй он писать пока не станет, потому что там таких запросов миллионы. Потом взял чистый лист и стал переписывать на него что-то из своей тетради, шевеля губами.

Мне было три, все из Рязани с одинаковым началом. Я вышел с ними на крыльцо. Дождь перестал, и над полем висела серая муть.

В первом письме мать писала, что картошку выкопали ещё в сентябре, уродилась мелкая, но много, и она набрала девять мешков. Забор со стороны улицы завалился после дождей и его подпёрли жердью, а как чинить, она не знает. Соседкина коза второй год лезет к ней через прясло и что она эту козу когда-нибудь всё-таки саданет палкой. Про отца было в конце: пошёл сторожем при складе, ночь через две, и жалуется на сердце, а к врачу не идёт, потому что там очередь, и он уверен, что ничего путного не скажут.

Во втором и третьем было почти то же самое, только коза уже пролезла и объела что-то у забора. И в каждом, в конце: пиши, Коленька, сердце не на месте.

Три года я отвечал на это одинаково. Воюю, не болею, кормят как надо, начальство не в обиде, немца бьём. Восемь строчек, и укладывался я в них на автомате, потому что писать было нечего и некому: женщина за тысячу вёрст ждала своего сына, а его не было на свете с августа сорок второго.

В тот вечер я взял у Ковригина три листа сразу.

‐ Три? — он аж вздернул брови.

‐ Три.

‐ Бери четыре, — он подвинул стопку. — Чтоб потом еще не просить.

Я сел в комнате при коптилке, когда все улеглись, подложил под лист планшет и написал первую строчку: здравствуй, мама. Дальше пошло не сразу, первые полчаса я испортил два начала и оба смял. Потом отпустило, и я стал писать про то, что было прямо тут, вокруг.

Рассказал, что стоим на хуторе, дом каменный снизу и деревянный сверху, а крыша черепичная красная, и соломы тут нет совсем, первую неделю не могли сообразить, на чём спать. Про печь, у которой один бок в кафеле, а лежанки нет. Про колодец за сараем, где вода стоит высоко, а бадья схвачена двумя обручами вместо трёх и всё равно держится. С этого места меня понесло, и казалось, что готов строчить до утра.

Написал про Кондрата, которому под сорок, и что он за всю жизнь не научился плавать и не собирается. Зато перебирает мне свечи по одной на просвет, а все неполадки объясняет одним словом «завод». Расписал сцену со Спиридонычем и тем самым «склепом». И что у нас есть собственный пес Рыжий, у которого перебита задняя лапа, а плавает он лучше всех в полку.

Про Петра написал отдельно полстраницы. Что есть у меня тут человек из-под Воронежа с Придачи, на полголовы выше меня, обожжённый с сорок второго года, и что он невесте пишет каждый вечер и рисует ей на полях всё, что видел за день. Что после войны собирается ставить пятистенок с крыльцом на юг и уже знает, где будет груша.

Про войну не написал почти ничего: летаю, машина хорошая, механик у меня золото.

Потом я осмелился задавать вопросы. Как там погреб под картошку, не отсыревает ли, хватает ли дров на зиму, во что она обувается в грязь.

Одну строчку написал и вычеркнул. Про деньги, которые идут ей с сорок третьего за каждого сбитого и о которых я за все годы ни разу не спросил. Вычеркнул так, что не прочитать, а лист переписывать не стал. Про отца дописал уже под конец отдельной строкой: пусть