Небесный этюд 3 - Слава Лунич

В госпитале он полгода лежал и перебирал, кто из полка, где летает. Сестра зовёт его Андрюшей, как в детстве, он от этого отвык и первое время не откликался.

Между булочной и заводами в середине листа: «Ковригин написал мне, что ты четвёртого не вернулся. Ему я не ответил, пишу тебе». После подписи, отдельно, было ещё одно слово: «Работаем». Я перечитал письмо, сложил по сгибам и спрятал в планшет.

Спать я не пошёл, а вышел во двор, где у стены лежала горка битой черепицы, снятой с нашего ската. К ночи небо расчистилось, подморозило, и черепицу прихватило инеем.

Аркаша уехал, Пётр остался. Тюрин теперь был без ведущего, Лукину не с кем стало играть, а я со вчерашнего дня ходил так, будто с меня сняли парашют.

До конца войны оставалось ровно десять недель, ждать за это время вторую бумагу про яки было неоткуда, и Пётр явно долетает их на «лавочкине».

«Яки» говорил отец за него и повторял столько лет, что поправить его за столом никто бы не взялся. Сам прадед, пока жив был, говорил только «лагги».

Я постоял, пока не продрог, и пошёл в дом. Пётр спал, стол он уже вернул к окну, и на нём лежало недописанное письмо.

Глава 12

Шестого марта полк перелетел на север, на грунтовое поле у померанского фольварка, откуда до моря было пятнадцать минут лёту. Наземный эшелон пришёл через сутки, Пахомыч ещё через одни с разбитой фарой у «бюссинга» и целым номером на дверце. Заболотный в тот же вечер прошёлся по полю, в трёх местах подрезал лопаткой дёрн и вернулся довольный: под дерниной был песок.

Фольварк стоял на пригорке: господский дом с крутой черепичной крышей, пара длинных сараев, конюшня и пруд за ней, заросший ивняком. Хозяева ушли на запад в спешке: в конюшне остались сбруя и седло на козлах, а в доме на стене висела кабанья голова с отбитым клыком. Лётчики заняли господский дом, по две-три комнаты на эскадрилью, штаб встал во флигеле, технари разошлись по кирпичным домам работников за прудом, а Клаву с девчатами поселили отдельно в доме управляющего. БАО стояло в деревне в двух километрах.

Кабанью голову Спиридоныч в первое же утро снял и унёс, объяснив, что при виде такого ни у кого не будет аппетита. Погреб с вином Ковригин опечатал сразу бумажной лентой с подписью, она так и провисела до нашего ухода целой, хотя пробки в полку откуда-то появлялись.

В гостиной нашлись шахматы в ящике с выдвижной крышкой без одной белой пешки, которую заменили гильзой от ТТ. Мезенцев, привыкший всё считать заранее, сел играть с Юдиным и проиграл три партии подряд. Юдин ходил молча, почти не глядя на доску, а после каждого мата аккуратно расставлял фигуры обратно.

Капониры рыли в песке, и стенки у них осыпались, едва их выравнивали. Пахомыч посмотрел на это полдня и повёл людей разбирать забор вокруг выгона. Доски ставили вдоль стенок стоймя, подпирали кольями. К вечеру второго дня у каждой машины стояла дощатая подкова, а Кондрат заткнул ветошью заборники в корнях крыла, натянул на мотор чехол, чтобы песок не попадал. Узнав, что до моря пятнадцать минут лёту, он добавил, что ближе к нему не подойдёт: плавать он не умеет и учиться на старости лет не собирается.

Клава в первый же день заклеила стволы перкалевыми латками на эмалите, как зимой от снега, а ленты держала в ящиках под брезентом и выдавала перед самым вылетом. Песок для пушки, по её словам, хуже грязи. Бурцев, сунувшийся к ящику с немытыми руками, получил от неё ветошью по пальцам.

Восьмого нас в первый раз подняли к морю. Задачу Батя ставил на подножке полуторки, водя пальцем по карте, которую держал Ковригин.

‐ Немец в Кольберге прижат к воде и уходит морем, днём и ночью. — Он постучал по синему. — Держим над городом небо и прикрываем «Клён».

‐ А корабли? — спросил Опарин.

‐ Корабли не трогать. Зениток у эсминца больше, чем у батальона.

Заболотный добавил нам в спину, что вода в марте плюс два. Сколько в такой выживают? Минут десять. Значит, прыгать над морем нельзя, а садиться тем более.

Своих я собрал у капонира перед вылетом и велел над водой смотреть высоту только по высотомеру.

‐ По высотомеру, — повторил Косых.

Под крылом шли сосняки, озёра ещё с тёмной коркой у берегов и красные деревни со светлыми дорогами между ними. Потом земля начала понижаться, и впереди появилась полоса, похожая на низкий туман. Он выровнялся до самого края, посерел, и на нем обозначились белые нитки прибоя, одна под другой. На Кубани группу над морем водил Голубь, а я вёл у него вторую пару. Теперь мой черед.

Кольберг лежал в устье реки. Над крышами поднималась красная громада собора с тяжёлой квадратной башней, вокруг неё дымило в пяти местах, и дым тянуло к морю. От устья в воду уходили два мола, у их корней теснились плоские баржи и катера, а на молах чернела толпа, от неё к баржам тянулась цепочка лодок. Километрах в трёх от берега стоял эсминец, длинный и серый, почти одного цвета с водой, выдавали его только вспышки, когда он бил по окраинам.

Про этот город немцы в январе выпустили кино: как в восемьсот седьмом его не сдали Наполеону. Самый дорогой фильм у них за всю войну. Внизу под нами его гарнизон грузился на баржи.

Станция здесь называлась «Сосна», и голос был молодой и торопливый. «Клён» пришёл шестёркой и встал в круг над восточной частью, где вдоль пляжа тянулись курортные дома с башенками. По штурмовикам ударили зенитки с эсминца и с берега, над портом вспухли серые клочья разрывов, а снизу потянулись цветные трассы.

Мы держались выше и в стороне. Горючего хватало на сорок минут над городом и ещё на дорогу домой с запасом. Немцы в воздух в тот день так и не поднялись. На посадке за каждой машиной вставал жёлтый хвост песка.

Девятого с попутным «виллисом» из дивизии пришла выписка из приказа командующего воздушной армией: старшему лейтенанту Юдину присвоено звание капитана. Батя зачитал её вечером у КП, Юдин ответил «Служу Советскому Союзу!» и постоял немного, будто ждал, что прочитают ещё что-нибудь.

Отмечали у третьей эскадрильи за дубовым хозяйским столом, который они перетащили к себе из гостиной. Водку Батя выставил