Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

Анархисты представляли опасность. И хотя немногие евреи были анархистами, многие анархисты были евреями. А евреи, по мнению Лоджа, создавали политические проблемы. Демократы пытались заручиться их поддержкой, о чем свидетельствует выдвижение Луиса Брандейса в Верховный суд – человека, которого Лодж считал недостаточно квалифицированным и опасно радикальным. «Настоящими американцами» и достоянием страны, по его мнению, оставались белые британского, немецкого, голландского, французского и скандинавского происхождения. Ирландцев допустили в этот круг и сделали «британцами» лишь потому, что они обладали политическим влиянием в некоторых округах. Остальные приносили больше проблем, чем пользы.

Если исключить частные, продиктованные личными интересами случаи, мнение Лоджа разделяли многие избиратели, а иногда они даже придерживались еще более радикальных взглядов. В первые три десятилетия двадцатого века положение среднего класса чернокожих американцев ухудшилось. «Талантливые десять процентов», о которых писал Дюбуа, фактически исчезли. А Голливуд, по сути, возродил ку-клукс-клан. Именно левоцентристский президент Вудро Вильсон провел сегрегацию федеральной гражданской службы, что позволило понижать чернокожих сотрудников в должностях. Прогрессивный республиканец Теодор Рузвельт приглашал Букера Вашингтона в Белый дом, но его двоюродный брат, демократ Франклин Рузвельт, позже распорядился провести расовое разделение туалетов в некоторых зданиях президентского комплекса27.

К середине 1920-х годов США ввели ограничения на въезд выходцев из Восточной и Южной Европы. И если в 1914 году в страну прибыло более 1,2 миллиона человек, то спустя примерно десять лет – не более 160 тысяч. Более того, были установлены квоты для каждого государства, откуда можно принимать мигрантов, и для Северной и Западной Европы они оказались гораздо выше – достаточно, чтобы удовлетворить спрос. Иммигрантам же с юга и востока Европы попасть в США стало почти невозможно. По подсчетам, к 1930 году в стране не хватало около семи миллионов потенциальных иммигрантов, которых бы приняли, не будь установлены лимиты. Но дома строились, как будто эти люди уже приехали, и цены на жилье тоже формировались с учетом спроса, которого не было.

Однако многих американцев не тревожил поворот к изоляционизму. Стране было чем заняться. Она строила экономику среднего класса – с тихими пригородами, а также радиоприемниками, бытовой техникой и автомобилями в каждой семье. Даже сухой закон не смог испортить утопическую атмосферу «века джаза». К 1929 году по дорогам ездили почти тридцать миллионов автомобилей – по машине на каждого пятого американца. Заводские конвейеры, спроектированные с учетом нужд рабочих, сделали США самым богатым обществом своего времени. И мир это заметил.

В середине девятнадцатого века английские инженеры обратили внимание на то, как американцы ведут дела. Промышленность США производила простые товары, используя менее квалифицированную рабочую силу. Американские производители тратили или, как сказали бы англичане, растрачивали много сырья. Зато платили рабочим, даже неквалифицированным, гораздо лучше, чем в Европе. При этом управление производством больше опиралось на машины и способы организации процессов, чем на навыки людей.

Так называемая американская система мануфактур была детищем Эли Уитни – изобретателя, продавца, энтузиаста и немного мошенника. Он изобрел машину, сделавшую американский коротковорсовый хлопок практичным сырьем для текстильного прядения. А также он мечтал о взаимозаменяемости деталей: например, чтобы ствол одного ружья подходил к спусковому механизму другого. Хотя сам Уитни не сумел реализовать эту идею, она легла в основу будущих производственных процессов в стране.

В конце девятнадцатого века технологии, основанные на этом принципе, помогли росту американской промышленности. Компании вроде Singer (производство швейных машин), McCormick (производство сельскохозяйственной техники) и Western Wheel Works (производство велосипедов) стремились сделать детали своей продукции взаимозаменяемыми, чтобы сэкономить на ручной доработке, которая отнимала много времени у квалифицированных сотрудников28.

Производителям было важно не только снизить затраты, но и сделать товары чуть лучшего (но не самого лучшего) качества, чтобы продавать их дороже.

Генри Форд пошел еще дальше: он не хотел создавать премиальный продукт для продажи богачам, он хотел сделать автомобиль максимально дешевым, чтобы продавать его миллионам.

Как? Он построил капиталоемкий, специализированный завод Ford, рассчитанный только на выпуск автомобилей. Такой подход был рискован, так как требовал больших объемов и высокой скорости производства. Ускорить работу, упростить управление, выявить «узкие места» позволил конвейер, ставший еще одним основополагающим принципом массового производства. В итоге себестоимость падала, и это позволяло делать цены доступнее для широкого потребителя29.

Однако найти квалифицированных рабочих на конвейер с низкой оплатой труда было непросто. Работа была тяжелой, люди, получавшие стандартные чуть меньше двух долларов в день, увольнялись с поразительной скоростью. В 1913 году на заводе Ford в Детройте работало в среднем 13,6 тысячи человек, но при этом уволились или были уволены за год – 50,4 тысячи. Такие рабочие оказались открыты протестным идеям международной правозащитной организации «Индустриальные рабочие мира» (Industrial Workers of the World), а Ford не мог себе позволить забастовок.

Чтобы решить проблему, Форд поднял с некоторыми условиями зарплату до пяти долларов в день. Условия касались семейного положения и поведения. Уже в 1915 году текучка кадров снизилась с 370% до 16%. Многие трудящиеся, жаловавшиеся на работу при зарплате 1,75 доллара США в день, нашли ее сносной при зарплате в пять долларов в день. А очередь из желающих попасть на завод выстроилась огромная30.

В Америке 1910–1920-х годов, где царило неравенство и сильное классовое расслоение, идея, что полуквалифицированный рабочий может зарабатывать выше среднего, казалась революционной. Тем не менее это происходило. Многие считали, что Детройт станет правилом и такой подход распространится по всей стране. Форд стал знаменитостью и символом новой эпохи. Необычайная производительность открывала путь в утопию через технологии. В межвоенный период Форд стал легендой, почти пророком – каким его изобразил Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир».

Не все разделяли этот восторг, а некоторые и вовсе отнеслись с подозрением к видению Хаксли. Лодж считал анархистов и социалистов реальной угрозой. И каким бы неоднозначным ни был «О дивный новый мир», он все же был явно антиутопическим. «Фордизм» в художественном изложении Хаксли породил мир, в котором не все хотели бы жить.

Форд сумел сохранить всеобщее уважение несмотря на то, что его взгляды становились все более дикими, грубыми, жестокими и предвзятыми. Его «дивный новый мир» пугал всех, кто разделял идеи Поланьи о справедливости и стабильности. Но зато приносил реальные результаты – машины, радио, технику. С трудностями можно справиться, а на дикость, раздражительность и жестокость можно не обращать внимания. Будущее массового производства в США казалось светлым.

Американские руководители стали верить, что успех – в масштабе и нужно создавать вертикально интегрированные компании-гиганты, контролирующие сырье, производство и сбыт.