Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Луазо и Бомон начали с рассказа о главных фигурантах дела – Каласе-старшем, честном буржуа; мадам Калас, любящей матери, охваченной страданиями; Марке-Антуане, их терзаемом тоской сыне, склонном к самоубийству. Они оживляли сюжет фрагментами диалогов и делали акцент на эпизодах, иллюстрировавших фанатизм преследователей Каласа. Одной из таких сцен была служба в часовне «Белых кающихся», участники которой одолжили у хирурга скелет и выставили его на катафалке с пером в руке, предназначенным, вероятно, для подписания отречения от протестантизма. Все три юриста настаивали, что дело против Жана Каласа состояло исключительно из необоснованных и противоречивых слухов, которые возникли среди самых низших слоев простого народа («человеческие отбросы», «самое подлое население») и свидетельствовали об атмосфере жестокого фанатизма[223].

Эти судебные документы вызвали в Париже огромный ажиотаж. Гримм и другие наблюдатели отмечали, что особенно трогательными были записки, сочиненные Луазо, потому что они расходились с общепринятым стилем юридических справок – их можно было читать как «очень живой, очень жгучий» роман[224]. Все записки были переизданы вместе с исходными брошюрами Вольтера в составе нескольких антологий, таких как Recueil de différentes pièces sur l’affaire malheureuse de la famille des Calas («Сборник разных произведений о злосчастном деле семьи Калас»), где дело предавалось огласке. Распространялось и множество стихотворений, некоторые из них были напечатаны[225]. Художник Луи де Кармонтель сделал рисунок, на котором мадам Калас и ее дочери слушают, как Пьер Калас читает записку Эли де Бомона. Это изображение было выпущено в виде гравюры и продавалось большими тиражами, а вырученные деньги шли семье Калас. На офорте Даниэля-Николауса Ходовецки Калас прощается со своей семьей, а подпись к нему гласит: «Я страшусь Бога… и больше ничего не боюсь».

Ни в одном из этих материалов не упоминался Вольтер. Как никто другой, он понимал, что его репутация безбожника может подорвать главную цель кампании – добиться отмены приговора парламента Тулузы и признать Каласа невиновным в апелляционной инстанции (Tribunal des requêtes). Судебная процедура была делом тонким, требовавшим много времени и усилий, особенно в связи с тем, что магистраты Тулузы пытались утаить свои протоколы. Хотя дело Каласа было официально рассмотрено в июне 1764 года, апелляционный трибунал огласил свое решение лишь 9 марта 1765 года. Калас был полностью реабилитирован, а его предполагаемые сообщники были объявлены невиновными. Вместо компенсации король назначил семье пенсию в размере 36 тысяч ливров.

К тому времени Вольтер уже мог открыто выступать в качестве защитника Каласа и завершил кампанию важным текстом под названием Traité sur la tolérance («Трактат о терпимости»). Это произведение определило место дела в общественном сознании не только как случая, когда несправедливость, от которой пострадал Калас, была обращена вспять, но и в качестве обоснования общего принципа толерантности. Сочинение Вольтера было отпечатано в Женеве в апреле 1763 года, однако он придерживал его выход в свет, чтобы не помешать реабилитации Каласа.

В начале трактата Вольтер еще раз излагает историю Каласа – на сей раз от своего лица, прямым, убедительным и пронизанным иронией голосом. Убийство Каласа, совершенное судом, утверждал Вольтер, было лишь последней трагедией в череде страданий, причиненных человечеству религиозным фанатизмом. Эта цепочка зверств восходит к религиозным войнам XVI века и беспрерывно тянется дальше, к древности. Опираясь на массу доступных лишь посвященным сведений, которые он приобрел при подготовке своих исторических трудов, в особенности Essai sur les mœurs («Опыта о нравах»), Вольтер один за другим пересказывал ужасные сюжеты в коротких главах, где поднимались общие вопросы, например «О том, насколько вредны ложь и гонения» или «Является ли нетерпимость человеческим законом». По утверждению Вольтера, уничтожая подданных, которые не принимали установленную религию, правители опустошали свои монархии. В то же время опыт греков, римлян, турок, китайцев и японцев доказывает, что, когда та или иная страна допускает свободу мысли, она процветает. Впрочем, суеверия продолжали преобладать, в особенности в католической Европе, где, например, отдельные священники все еще пытались спасти урожай, отлучая от церкви уничтожавших зерно насекомых. Однако развитие философии заставило европейцев отказаться от таких абсурдных верований. «Если бы кто-то сегодня взял на себя смелость стать последователем Карпократа или евтихиан либо монофелитом, монофизитом, несторианином, манихеем и т. д. – что бы произошло? Над ним бы посмеялись, как над человеком, одетым в старомодную одежду – жабо и камзол»[226].

Нагромождением мудреных отсылок к доктринальным бессмыслицам Вольтер подрывал христианство в своих ранних работах и в «Философском словаре» (Dictionnaire philosophique), опубликованном примерно в то же время, что и «Трактат о терпимости». Но в этом произведении прозвучала другая нота. Высмеивая католические практики и напоминая читателям о конвульсионерах, отказе в таинствах для янсенистов и изгнании иезуитов, Вольтер подтверждал собственные убеждения, которые имели некоторое сходство с духовностью Руссо: «Я утверждаю, что мы должны считать братьями всех людей»[227]. В конце своего сочинения Вольтер обращается со страстной молитвой к Богу, стоящему над всем сотворенным им:

Ведь сердце нам дано Тобою не для ненависти, а руки – не для убийства. Так дай же нам сил вынести тяжкое бремя жизни преходящей и помогать друг другу на пути этом… Пусть помнят люди истину Твою: все мы – братья. Как боятся сыны Твои разбойника, отнимающего силой плоды трудов у ближнего, так пусть страшатся они насилия над душами других людей[228].

В «Трактате о терпимости» Вольтер вышел за рамки разочарованного вольнодумства, присущего его ранним произведениям. Теперь он придерживался высоких моральных принципов и, как отмечал Гримм, «осмелился защищать человечество и интересы каждого гражданина»[229]. «Трактат» не произвел такого же фурора, как «Философский словарь», который имел скандальный успех, особенно после того, как Парижский парламент 19 марта 1765 года постановил сжечь эту книгу. Однако «Трактат о терпимости» стал кульминацией кампании Вольтера по реабилитации Каласа. В глазах парижан это произведение определило более масштабный смысл последовательности событий, за которыми они следили с огромным интересом, а когда 9 марта 1765 года Калас был окончательно реабилитирован, восприняли это с воодушевлением как победу[230]. Даже простые люди – в том числе те, кто не читал книг, – аплодировали Вольтеру, называя его «человеком Каласа»[231].

Слава Вольтера как защитника невиновных и угнетенных росла по мере того, как он брался за новые подобные сюжеты, в особенности за еще два, которые также переросли в полномасштабные «дела». После того как уже упоминавшаяся семья Сирвен бежала в Швейцарию, ее членам были вынесены заочные приговоры: отцу – колесование, матери – повешение, а двум их дочерям – изгнание. Вольтер вмешался и в этот процесс, выпуская памфлеты и выражая протесты, и в ноябре 1771 года Сирвены были оправданы тем самым парламентом Тулузы, который приговорил Каласа к смертной казни.

В 1765 году за богохульство и святотатство был осужден Франсуа-Жан, шевалье де ла Барр. Он не снял шляпу, когда по улице города Аббевиля проходила религиозная процессия со святыми дарами, причем, согласно слухам, он и другие безрассудные молодые люди осквернили крест. При обыске полиция обнаружила в спальне де ла Барра экземпляр «Философского словаря». Его приговорили к отрезанию языка, обезглавливанию и сожжению тела на костре вместе с сочинением Вольтера. Последний выражал протесты, однако ему не удалось спасти ла Барра от наказания – у приговоренного отрезали язык. Однако эти два дела, выступавших дополнением к делу Каласа, вызвали возмущение общественности по поводу религиозных преследований и судебных ошибок.

Всякий, кто прежде был склонен воспринимать «философию» как игру по набиранию очков в заумных спорах, увидел, что она представляет собой нечто серьезное. Просвещение уже нельзя было списывать со счетов как модное свободомыслие.