Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

До 1769 года эта книга выдержала по меньшей мере шесть изданий, и «ключи» к ней, с шестью экземплярами которых можно ознакомиться в Библиотеке Арсенала и Муниципальной библиотеке Парижа, сильно различались. В одном из «ключей» указано 168 персонажей, а на полях текста в виде рукописных пометок, сделанных, по-видимому, в XVIII веке, указывается еще с десяток дополнительных действующих лиц. Еще один «ключ» содержит 208 персонажей, 25 из которых добавлены от руки. Читателям также приходилось расшифровывать географические названия. Некоторые из них были простыми: под Персией, очевидно, имелась в виду Франция, а под Японией – Англия. Но что такое Кабул (так именовался Ганновер) или Лахор (Саксония)? Эта игра в угадайку, где нужно было правильно установить персонажей, а заодно и решить географическую головоломку, была вызовом для самых проницательных читателей. Что же касается тех, кто с трудом пробирался сквозь текст, то они могли получить удовольствие от богатых описаний геополитических раскладов. И даже неискушенные читатели могли догадаться, что под именем Ша-Сефи (Cha-Sephi) скрывается Людовик XV. Этот персонаж был изображен как человек красивый и добродушный, но неэффективный, нерешительный, испытывающий неприязнь к труду, увлеченный охотой и женщинами и не способный править королевством – «одним словом, как государь, которому недоставало духа, необходимого для монарха»[236].

В сочинении Les Amours de Zéokinizul, roi des Kofirans («Любовь Зеокинизуля, короля Кофирана»), автором которого, вероятно, был Клод-Проспер Жолио де Кребийон, он же Кребийон-сын, или Лоран Англивиль де ла Бомель, подобная история рассказывается в антураже Африки, но здесь дипломатия уходит на второй план в сравнении с описаниями любовных интриг. Читателю требовалось расшифровать анаграммы, хотя большинство из них были очевидны: кофиранцы – французы, Зеокинизуль – Людовик XV, а у мадам де Помпадур было забавное имя Воромпдап. Эта книга также привлекла внимание многих читателей и до 1789 года выдержала по меньшей мере восемь изданий. Тексты из четырех изданий, хранящихся в Национальной библиотеке Франции, содержат три разных «ключа». В одном из них дается решение для 44 анаграмм, в другом – для 58, а в третьем – для 65. Местами они расходятся, и читатели XVIII века иногда не соглашались с предложенными разгадками, судя по пометкам на полях, содержащим дополнения и исправления к «ключам», которые прилагаются к тексту. Можно представить, что парижские остряки воспринимали эту книгу как салонную игру или как конкурс в кафе, читая ее вслух и смеясь или аплодируя при каждом упоминании какого-то персонажа. Весь текст был довольно легким, забавным, скабрезным, стремительным и отличался большим повествовательным мастерством в манере пикантных романов Кребийона «Диван» (Le Sofa) и «Шумовка» (L’Ecumoire) (Кринельбол – имя автора, указанное на титульном листе, – является анаграммой фамилии Кребийон, однако за этим псевдонимом мог скрываться и кто-то другой). Вместо высокой политики публику в этом произведении ждали низменные интриги, по большей части направляемые духовенством и возбуждающие либидо короля. Но на сей раз сюжет явно нес в себе политический подтекст. Королевство кофиранцев поддалось пагубному влиянию имамов, факиров и мулл, а король – глупый, бестолковый и ставший жертвой своих страстей – превратился в тирана: «Правительство, прежде монархическое, стало совершенно деспотичным»[237].

Публика, занимавшаяся расшифровкой «романов с ключом», была относительно малочисленна. Наибольший вред монарху и его любовницам наносил другой жанр – песни, которые, как мы видели в главе 3, добирались в Париже до каждого. Песни, в которых высмеивалась мадам де Помпадур, распространялись в таком количестве, что из‑за каламбура, связанного с ее девичьей фамилией Пуассон («рыба»), их стали называть пуассонадами. Парижане воспринимали их как жанр, схожий с мазаринадами (mazarinades)[238], сопровождавшими восстание Фронды в 1648–1652 годах, хотя пуассонады не призывали к бунту, а в основном осуждали разложение двора. Многие такие песни исходили от придворных, но получали широкое распространение среди парижского простонародья и, подобно «романам с ключом», выставляли Людовика XV невежественным, некомпетентным и «безразличным». В то же время в насмешках над мадам де Помпадур сквозила аристократическая надменность, поскольку это была первая официальная фаворитка короля буржуазного происхождения[239]:

Si la cour se ravale,

Pourquoi s’étonne- t-on,

N’est- ce pas de la Halle

Que nous vient le poisson? [240]

Если двор разлагается,

Чему удивляться:

Разве так не бывает на рынке,

Где продают рыбу?

Талантливый поэт Шарль Колле отмечал в своем дневнике, что многие пуассонады сочинялись придворными, поскольку «в них нет руки художника». Он считал, что для таких произведений свойственны отвратительная сентиментальность и низкое качество стихосложения. В качестве примера Колле приводил такую песню:

Une petite bourgeoise,

Elevée à la grivoise,

Mesurant tout à sa toise,

Le roi, malgré son scrupule,

Pour elle froidement brûle;

Cette flamme ridicule,

Excite dans tout Paris, ris, ris.

Маленькая буржуйка,

Воспитанная в непристойности,

Судит обо всем по своей мерке,

Превращая двор в трущобы.

Король, хоть и озадачен,

Ничтожно по ней пылает,

И это нелепое пламя

Заставляет весь Париж лишь

Смеяться, смеяться, смеяться.

Но, откуда бы ни появлялись пуассонады, они обращались ко «всему Парижу», а Париж дерзко отвечал:

Il faut sans relâche

Faire des chansons;

Plus Poisson s’en fâche,

Plus nous chanterons [241].

Нужно песни

Сочинять неустанно.

Чем больше Рыбу это злит,

Тем больше петь мы будем.

Став официальной фавориткой короля в Версале, мадам де Помпадур заняла центральное место в парижской медиасфере благодаря не только песням, но и различным изображениям, памфлетам, а в особенности слухам. Их накапливающийся эффект можно проследить по дневнику Барбье и «Тайным заметкам». Поначалу мадам де Помпадур очаровала публику благодаря сообщениям о ее таланте актрисы, танцовщицы и певицы. Парижане узнали, что она ставила пьесы и комические оперы для короля и небольшой группы фаворитов при дворе. Затем эти зрелища превратились в великолепные представления с тщательно продуманными костюмами и декорациями. Получив прекрасное музыкальное образование и обладая приятным, хотя и тонким певческим голосом, мадам де Помпадур, как утверждалось, не уступала профессионалам из Оперы и Театра итальянской комедии. Людовик слыл «меланхоликом» и легко впадал в скуку[242]. Поэтому мадам де Помпадур прилагала все усилия, чтобы развлечь короля. В дополнение к комическим операм и спектаклям она организовывала всевозможные вечеринки в приватных апартаментах и во время напоминавших отпуск поездок в различные королевские замки, где Людовик мог наслаждаться сменой обстановки и предаваться своей страсти к охоте.

Что же касается его страсти к женщинам, то ходили слухи, что мадам де Помпадур может быть оттеснена какой-то другой красавицей, за которой стоит та или иная враждебная ей группировка при дворе. Некоторое время считалось, что серьезную угрозу для нее представляет графиня де Шуазель-Романе, поскольку она была аристократкой и имела хорошие связи, но в 1752 году она стала слишком много на себя брать и была удалена от двора вмешательством графа де Стенвиля, который позже получил титул герцога де Шуазеля[243] и стал самым могущественным союзником мадам де Помпадур в правительстве. Также ходили слухи, что король как искренний католик раскается, исповедуется и получит отпущение грехов, чтобы иметь возможность причаститься. Опасным для мадам де Помпадур временем считалась пасхальная неделя, поскольку в это время духовники короля внушали ему ощущение собственной греховности, а любовница