Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Laissez- lui la sincérité;

En est- il un qui ne s’écrie:

Cette dauphine, en verité

Nous l’aimons tous à la folie! [257]

Пусть она сохранит свою искренность;

Нет никого, кто не скажет:

Эту дофину, по правде сказать,

Мы все безумно любим!

Сколь бы привлекательным ни был для многих парижан образ наивной и естественной Марии-Антуанетты, он не так-то легко вязался с сообщениями о борьбе за влияние в Версале. Наиболее проницательные наблюдатели – «политиканы» (les politiques) – предполагали, что дофина не могла избежать участия в придворной политике, а наставления относительно того, как играть свою роль, ей якобы давал проницательный австрийский посол Флоримон-Клод де Мерси-Аржанто, сторонник франко-австрийского союза. Марию-Антуанетту преподносили в качестве естественного союзника Шуазеля, который вместе со своим кузеном Сезаром-Габриэлем де Шуазелем, герцогом де Прасленом, контролировал Министерство иностранных дел, армию и военно-морской флот. Поскольку эти же лица пользовались поддержкой мадам де Помпадур, они казались неуязвимыми.

Однако после смерти Помпадур в 1764 году Людовик XV был очарован одной красавицей с овальными голубыми глазами, обрамленными локонами светлых волос, которую камердинер короля Доминик-Гийом Лебель доставил ему из полусвета казино и борделей[258]. Людовик настолько увлекся этой женщиной, что решил сделать ее своей официальной фавориткой, но эта позиция была столь важной, что требовала ее признания в качестве фигуры при дворе. Все это предполагало определенные усилия. Для начала эту женщину, носившую имя мадемуазель Ланж и считавшуюся незаконнорожденной дочерью кухарки и монаха, пришлось выдать замуж за аристократа. Была организована ее свадьба с графом Гийомом Дюбарри, братом Жана-Батиста Дюбарри по прозвищу «Бывалый» (le roué), владельца казино, который содержал мадемуазель Ланж и предоставлял ее своим клиентам. Затем потребовался покровитель, который представил бы новоявленную графиню ко двору. Когда несколько человек отказались выступить в этой роли, взяться за нее согласилась пожилая мадам де Беарн в обмен на погашение своих карточных долгов. После того как 22 апреля 1769 года мадам Дюбарри была представлена в Версале, вокруг нее сформировался новый центр влияния, хотя и считалось, что она не интересуется политикой.

Парижская публика узнавала об этих подробностях в течение нескольких месяцев, однако сразу стало очевидно, что новая дофина терпеть не может очередную фаворитку короля. Мария-Антуанетта не желала с ней разговаривать, а Шуазель отказался обхаживать мадам Дюбарри, попытавшись сделать любовницей Людовика свою родную сестру, герцогиню де Грамон. В то же время враги Шуазеля использовали мадам Дюбарри как рычаг для усиления своего влияния на короля. Предводителем этих недругов герцога был Рене-Николя-Шарль-Огюстен де Мопу, который в 1768 году унаследовал от своего отца пост канцлера – главы судебной системы королевства[259]. 22 декабря 1769 года Мопу убедил Людовика назначить генеральным контролером финансов аббата Жозефа-Мари Терре, и оба они немедленно приступили к ослаблению позиций Шуазеля.

Как обычно, эта информация просочилась в Париж благодаря слухам, которые дополнялись стихами, песнями и памфлетами. В стихах, которые писали сторонники Шуазеля, его враги, как правило, представали воплощением злодейства:

Maupeou, plus fourbe que

son père,

Et plus scélérat mille fois,

Pour cimenter notre misère,

De Terray vient de faire choix [260].

Мопу, еще более коварный, чем

его отец,

и тысячекратно подлый,

чтобы усугубить наши страдания,

выбрал Терре.

Газетчики выставляли Мопу и Терре самыми ненавистными персонами из правительства, равных которым людская память не сохранила. Канцлер в их изображении оказывался человеком, ненасытно жаждущим власти, а о холодном и непреклонном генеральном контролере говорилось, что он обескровил страну.

Ходили слухи, что Терре отчислял мадам Дюбарри огромные суммы из королевской казны, а король осыпал фаворитку роскошью, например, подарил ей карету стоимостью 60 тысяч ливров, которую парижане видели в магазине Франсьена на площади Каррузель. Многим казалось, что эта карета намного превосходит свадебную карету дофины, а какой-то пьяный выкрикнул на улице, что это позорная трата денег народа, когда он не может позволить себе купить хлеба[261].

Арди в своих заметках описывал борьбу за влияние в Версале в соответствии с теми сведениями, которые доходили до Парижа. Он отмечал, что в сентябре 1770 года главной темой толков были попытки Шуазеля и Мопу вытеснить друг друга из правительства, а в ноябре велись разговоры об одном бурном заседании Королевского совета, на котором, по слухам, Шуазель обвинил Терре в подрыве репутации государства. Многие парижане полагали, что генеральный контролер вскоре будет вынужден уйти в отставку, однако к декабрю появились сведения, что центр силы сместился в пользу Терре и Мопу из‑за кризиса на другом фронте. Как мы увидим дальше, в этот момент конфликт между короной и парламентом обострился настолько, что публика поверила, будто Мопу планирует уничтожить парламент и создать совершенно новую судебную систему. Поскольку этот план даже не был представлен Королевскому совету, Шуазель, у которого в ходе дела иезуитов сложились тесные связи с parlementaires (членами парламента), попал впросак. Шестого декабря Арди отметил, что падение парламента казалось неизбежным: «Весь Париж был повергнут в глубочайший ужас»[262].

Мопу смог осуществить этот переворот лишь в середине января 1771 года, но еще до этого, 24 декабря, король отправил Шуазеля и Праслена в отставку, а затем и в ссылку. Публика восприняла их крах как политическую «революцию» (это слово еще не имело той силы, которую оно приобрело в 1789 году) и связывала его с «заговором», организованным мадам Дюбарри и Мопу[263]. Однако это мнение, сформированное слухами и представлением о политике как о чем-то большем, чем придворные интриги, возникло без учета важнейшего аспекта всей ситуации – международных отношений. Арди и другие наблюдатели совершенно не упоминали о международном кризисе, который грозил ввергнуть Францию в катастрофическую войну. Вступив в альянс с Австрией, Шуазель заключил Pacte de Famille (Семейный пакт), который сделал две монархии во главе с Бурбонами – Францию и Испанию – близкими союзниками в тот момент, когда Испания готовилась начать войну против Британии из‑за конкурирующих притязаний на Фолклендские острова у побережья Аргентины. Шуазель начал мобилизацию французской армии и флота в надежде заставить британцев отступить, однако из сообщений в прессе становилось ясно, что те были готовы сражаться, а превосходство военно-морской мощи Британии, продемонстрированное во время Семилетней войны, указывало на то, что она победит. Более того, Франция была обременена долгами, которые не погашались с момента окончания Семилетней войны, из‑за чего, утверждал Терре на заседаниях Королевского совета, финансирование нового конфликта становилось невозможным. На сей раз Людовик XV непосредственно вмешался в ход событий и отверг политику Шуазеля. Войны удалось избежать, и Шуазель был отправлен в отставку. Парижане ничего не знали о дебатах в Королевском совете, однако могли следить за международным кризисом по публикациям в «Лейденской газете» и других изданиях[264]. На протяжении всего декабря 1770 года в сообщениях из Лондона, Мадрида и Кадиса говорилось, что Испания и Англия находятся на грани войны, а Франция намерена сражаться на стороне испанцев. Однако, по утверждению Арди, публика обсуждала лишь распри в Версале, сопротивление парламента правительству, повышение цен на хлеб, а еще погоду, поскольку сильное наводнение в середине декабря нанесло сокрушительный ущерб нескольким провинциям: были разрушены по меньшей мере 30 мостов и сотня