Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Современные историки, имеющие возможность не только оглянуться на события прошлого, но и изучать документы, недоступные в 1770 году, возможно, сделают вывод, что парижская публика была не в состоянии понять причины падения Шуазеля[265]. Однако, с точки зрения парижан, крах могущественного министра вписывался в определенную схему. Другие министры, например Морепа и Машо, тоже утратили власть, как только потеряли свое положение при дворе, а придворные интриги укладывались во всеобщее представление о порочности Версаля, где злонамеренные министры вступали в сговор с развратными королевскими любовницами. Люди искушенные были осведомлены о ситуации лучше, однако данное мнение стало перерастать во враждебное отношение к политической системе в целом и глубоко укоренилось в течение следующих четырех лет, когда Мопу совершил переворот, выступив против парламента, и подавил всю оппозицию. В результате парижане столкнулись с ситуацией, которую воспринимали как ничем не сдерживаемый деспотизм правительства.

Глава 15. Государственный переворот

После того как Шуазель был устранен, недовольство парижан переключилось на Мопу, которого ненавидели за его жесткий нрав, и Терре, к которому питали отвращение за повышение налогов. Компанию им составил герцог д’Эгийон, назначенный министром иностранных дел 6 июня 1771 года, и на протяжении следующих трех лет памфлетисты, газетчики и «пикейные жилеты» из парижских кафе с неодобрением высказывались по поводу правления этого репрессивного триумвирата. Но за пределами мира кафе большинство людей, как правило, занимались своими делами, не обращая особого внимания на назначения и отставки министров. Чтобы оторвать обывателей от повседневных забот, требовалось крупное событие, и оно случилось 20 января 1771 года, когда Мопу организовал государственный переворот, или, как выражался кое-кто, «революцию».

Проблемы возникли еще в начале 1760‑х годов в Бретани, где провинциальные штаты и парламент Ренна сопротивлялись увеличению налогов, утверждая, что это нарушает автономию провинции. Сопротивление возглавил Ла Шалоте, генеральный прокурор парламента, прославившийся своими сочинениями против иезуитов, однако д’Эгийон, который в то время занимал пост коменданта (commandant) Бретани[266], попытался подчинить парламент. Обострение конфликта породило поток памфлетов. В 1765 году большинство магистратов ушли в отставку. Ла Шалоте, обвиненный в подстрекательстве к мятежу, был отправлен в тюрьму, где создал еще несколько трактатов, написанных зубочисткой, как утверждалось в памфлетах, в которых он изображался мучеником за дело свободы. Другие бретонские магистраты были арестованы, а затем о солидарности с ними заявили парламенты прочих территорий, утверждая, что они являются «классами» некоего единого органа во главе с Парижским парламентом. Именно парижские магистраты раздули пламя. Ремонстрации, эдикты и всевозможные протестные сочинения заполонили Париж и значительную часть Франции[267].

Третьего марта 1766 года Людовик XV объявил, что с него хватит. На заседании Парижского парламента, которое король созвал во Дворце правосудия, он устроил судьям такую выволочку, что это событие стали называть «сеансом бичевания». «Случившееся в моем парламенте Ренна, – заявил Людовик, – не касается других моих парламентов. Я обращался с этим судебным органом так, как это важно для моей власти, и ни перед кем не обязан отчитываться. Только в моем лице сосредоточена верховная власть, только я являюсь источником существования и власти судов, а законодательная власть принадлежит мне одному, без каких-либо подчинения и разделения»[268]. Это заявление было сильнее, чем любое высказывание Людовика XIV об абсолютной власти, звучавшее в разгар эпохи абсолютизма. Парламент и «весь Париж» были застигнуты врасплох. Когда стали распространяться печатные версии этой речи короля, в «Тайных заметках» появился такой комментарий: «Так выглядят принципы деспотизма, установленные с предельной дерзостью в противовес принципам естественного права»[269].

Затем, как это часто бывало в прошлом, король начал лавировать. Он отозвал д’Эгийона из Бретани и восстановил в прежнем статусе парламент Ренна. Однако парламент тут же ополчился на д’Эгийона, обвинив его в злоупотреблении властью. Стремясь защитить свою честь, тот потребовал, чтобы его судил Cour des pairs («Суд равных») – подразделение Парижского парламента, обладавшее юрисдикцией в отношении лиц со статусом пэров. Судебный процесс, который проходил в Версале, вскоре пошел в непредсказуемом направлении. По некоторым свидетельствам, д’Эгийон даже вступил в сговор с двумя членами следственной комиссии (Жаном-Шарлем-Пьером Ленуаром и Шарлем-Александром де Калонном, чиновниками, которые играли решающую роль во время кризисов 1780‑х годов) с целью отравления Ла Шалоте. Наконец, 27 июня 1770 года на заседании под своим председательством (lit de justice) король отменил судебный процесс и запретил дальнейшее обсуждение дела.

Впрочем, парламент не только не подчинился, а еще и продолжал требовать, чтобы д’Эгийон был допрошен. В парламентских декларациях, которые имели широкое хождение среди публики, бросался открытый вызов правительству, что взбудоражило общественное мнение. К декабрю дальнейшая конфронтация привела к появлению слухов, что правительство собирается отправить членов парламента в ссылку или даже уничтожить этот институт. Мопу, теперь стоявший во главе усилий правительства по погашению конфликта, который уже стали называть l’Affaire de Bretagne (Бретонским делом), 7 декабря 1770 года организовал заседание парламента с участием короля, где парламентам было запрещено вести корреспонденцию между собой, заявлять, что все парламенты являются единым целым, и прекращать работу, препятствуя отправлению правосудия. В ответ Парижский парламент принял вызывающую резолюцию и приостановил свои функции, а на распоряжение короля возобновить работу отреагировал категорическим отказом. Работу прекратили и парижские юристы, и общественные настроения настолько накалились, что генерал-лейтенант полиции приказал maîtres de café (управляющим кафе) пресекать разговоры о парламенте среди своих клиентов.

В ночь с 19 на 20 января 1771 года отряды мушкетеров постучались в двери магистратов, большинство из которых уже спали, и вручили им lettre de cachet (чрезвычайные ордера короля) с требованием немедленного ответа на ультиматум монарха: возобновят ли они работу, да или нет? Большинство отказалось. На следующую ночь еще больше мушкетеров, на руках у которых было еще больше подобных документов, отправили 130 магистратов в ссылку. Прочие, включая первого председателя (premier president) парламента[270], были высланы в последующие дни, а занимаемые магистратами должности, которые принадлежали им в качестве особой формы собственности, были объявлены конфискованными. Как утверждал Монтескье, продажа парламентских должностей являлась самой надежной гарантией независимости судебной власти[271] – иными словами, Мопу, вероятно, намеревался разрушить всю судебную систему, начиная с ее высшего органа.

Этот переворот, по утверждению Арди, вызвал волну возмущения по всему Парижу – как среди простолюдинов (les petits), так и среди «больших людей» (les grands)[272]. 24 января Мопу взамен старого состава парламента сформировал новый, который состоял из чиновников, занимавших административные должности – государственных советников (conseillers d’Etat) и докладчиков прошений (maîtres des requêtes). Эта церемония напомнила парижанам военную операцию. Когда Мопу в сопровождении всех министров и членов Королевского совета ехали на сотне экипажей во Дворец правосудия, вдоль улиц стояли строем солдаты. Все входы во дворец также были перекрыты шеренгами солдат, а пока Мопу и его свита направлялись в Большую палату, армейские части, охранники и полицейские агенты, «вооруженные до зубов», сдерживали толпу. Утверждалось, что канцлер, напуганный угрозой бунта, крикнул страже: «Станьте вокруг меня, прижмитесь ко мне». Затем, благополучно усевшись в Большой палате, он потребовал регистрации королевского указа о назначении членов нового парламента, которым предстояло исполнять свои обязанности до тех пор, пока не будут избраны постоянные магистраты. После произнесения нескольких речей кортеж под усиленной охраной удалился, оставив за собой ощущение «запустения в святилище правосудия», по формулировке Арди[273].

Во время первых заседаний