Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

нового состава парламента солдаты и полицейские агенты продолжали охранять его от публики, которая толпилась в Большой палате и издевалась над магистратами, комментируя происходящее насмешками и залпами громкого покашливания. Поскольку юристы для рассмотрения дел в парламент не являлись, суд каждый день после выполнения отдельных формальностей распускался. На многих улицах появились плакаты: на одном из них звучала угроза жизни короля, на другом предлагалось заменить его герцогом Орлеанским[274], а также кто-то нарисовал на стене Мопу, болтающегося на виселице. Повсюду распространялись стихи и эпиграммы, сопровождавшиеся пародией на молитву Pater Noster («Отче наш»):

Отче наш, сущий в Версале, да святится имя твое, потрясено царствие твое, воля твоя не исполняется ни на земле, ни на небесах, хлеб наш насущный, который ты отнял у нас, даждь нам днесь, и прости свои парламенты, которые стояли на твоей стороне, как прощаешь ты своих министров, которые предали тебя, и не поддавайся искушениям Дюбарри, но избави нас от этого дьявола-канцлера[275].

Пока временный парламент создавал видимость того, что правосудие продолжает отправляться, Мопу занимался перестройкой судебной системы Франции. В эдиктах от 23 февраля и 13 апреля 1771 года провозглашались изменения, которые сторонники канцлера – а у него и правда имелось несколько активных сторонников, самым известным из которых был Вольтер, – назвали прогрессивными реформами. Продажа должностей в парижском суде была отменена – теперь правосудие должно было осуществляться бесплатно вместо сборов, которые взимались в старом парламенте, так называемых épices (буквально: приправ, то есть подарков судьям). При этом территориальная юрисдикция нового парламента Парижа была ограничена, так что сторонам дел больше не приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы присутствовать на судебных заседаниях. Вместо права собственности на должности магистраты, как предполагалось, должны были получать пожизненные назначения (что делало бы их несменяемыми, inamovibles) и жалованье. Членам старого парламента было дано шесть месяцев на то, чтобы потребовать компенсаций за их должности, – это обстоятельство ставило их в затруднительное положение, поскольку, получив возмещение, они признали бы законность своего отстранения, а в случае отказа пожертвовали бы выплатами в размере до 100 тысяч ливров. Большинство функций, выполнявшихся старым Парижским парламентом в зоне его юрисдикции, теперь следовало взять на себя шестерым conseils supérieurs (верховным советникам). Новый парламент сохранял право регистрировать указы и выносить ремонстрации, однако утратил бо́льшую часть своих полномочий в качестве апелляционного суда и был реорганизован. Количество магистратов было сокращено с 167 до 75 и ограничено Большой палатой и одной Chambre des enquêtes (Следственной палатой). Мопу также рассматривал возможность замены провинциальных парламентов на высших советников, но в конце концов сохранил все эти структуры, за исключением четырех (в Руане, Меце, Провансе и Дуэ). Впрочем, провинциальные парламенты утратили право на ремонстрации, а их магистраты превратились в государственных служащих, получавших жалованье, и не должны были брать за свои услуги никаких денег. Мопу провел чистку среди наиболее воинственных лидеров провинциальных парламентов и упразднил парижский Cour des Aides (Высший податной суд), который занимался фискальными вопросами и решительно выступал против канцлера Франции.

Корона часто принимала против парламента жесткие меры, но прежде ничего подобного перевороту Мопу никогда не случалось. Сколь бы просвещенный характер ни носили его реформы, разрушение старинной и глубоко укоренившейся системы правосудия стало шоком для всего политического организма. Простых людей эти события заставили усомниться в том, что они считали само собой разумеющимся, а во многих случаях и переосмыслить фундаментальные принципы государственного управления. Не то чтобы это потрясение превратило французов в философов, однако вновь сделало актуальным для образованной публики обращение к теоретическим вопросам. Мадам д’Эпине в письме аббату Галиани отмечала, что все разговоры теперь были посвящены «природе и устройству нашего правительства. Люди всех мастей – женщины, сельские жители, философы, поэты, прозаики, разумные и неразумные – подхватили эту тему и были озабочены ей. Началась война идей, бурлят умы, меняется лексикон. Не слышно ничего, кроме громких слов – „государственный разум“, „аристократия“, „деспотизм“»[276]. Общий характер публичного дискурса можно оценить, проследив за аргументами, которые появлялись на разных уровнях информационной системы: в теоретических трактатах, рассчитанных на высокообразованных читателей, в официальных публикациях, которые определяли границы конфликта и распространялись повсюду, в памфлетах, расходившихся в беспрецедентных масштабах, и в информационных бюллетенях, которые откликались на скандалы и способствовали сплетням.

Среди теоретиков, к которым прислушивались относительно искушенные читатели, первое место принадлежало Монтескье. Прежние политические философы, начиная с Аристотеля, различали три вида правления в зависимости от типа власти: правление одного лица (монархия), нескольких лиц (аристократия) и всех (демократия). Монтескье трансформировал этот подход, исследуя культуру, характерную для политических систем, – то есть их дух, который можно схематично описать как их принципы, – и сделал одним из трех основных видов правления деспотизм. Монархии руководствовались принципом чести, республики (как аристократические, так и демократические) – добродетелью, а деспотии – страхом. Как пояснял Монтескье в главе «Что такое общий дух» своей книги De l’Esprit des lois («О духе законов»), нации формировались под влиянием многих факторов, от климата до истории, обычаев и нравов. Кроме того, народы претерпевали циклические изменения, поэтому политическая теория должна была быть укоренена в истории, которая преподносила следующий урок: монархии склонны перерождаться в деспотии. В понимании Монтескье деспотизм представлял собой главную опасность, угрожавшую Франции при Людовике XV. Институты-посредники наподобие парламентов смягчали эту угрозу, выступая каналами для направления и сдерживания этого потока – власти монарха, – однако история демонстрировала, что и они могли быть ослаблены. Тем, кто читал Монтескье в 1770‑х годах, было понятно, что Мопу, лишая парламент возможности ограничивать законодательную власть короля, превращал монархию в деспотию[277].

Идеи Монтескье получали прямое или косвенное выражение во многих парламентских ремонстрациях, а также их можно повсеместно обнаружить в памфлетах, которые выходили после публикации в 1748 году трактата «О духе законов». Еще один шедевр политической теории, превозносимый по сей день – «Об общественном договоре» Руссо (1762), – не имел сопоставимого влияния. Ученые уже отказались от знаменитой гипотезы, представленной Даниэлем Морне в 1913 году, что трактат Руссо не был известен широкой публике до революции, однако в протестах времен Мопу отсылки к нему не встречаются. Формулировки вроде «общая воля» иногда появлялись в памфлетах, однако не сопровождались доводами в пользу народного суверенитета. Радикальная версия теории общественного договора, утверждавшая, что французский народ сохраняет за собой высшую власть в области законодательства, была сформулирована в книге Луи-Леона де Бранкаса, графа де Лораге, Extrait du droit public de la France («Сущность публичного права Франции») (1771). Однако эта работа была отягощена и запутана историческим описанием устройства французского государства и не вызвала особого отклика ни у сторонников, ни у противников Мопу. В дальнейшем аргументация в духе Руссо вышла на поверхность, но это произошло лишь после вступления на престол Людовика XVI[278].

Читателям было необходимо руководство в виде теоретических работ, которые можно было бы непосредственно применить к политическому кризису. Эту потребность удовлетворили двое юристов-янсенистов – Луи-Адриен Лепэж и Клод Мей. Находясь под покровительством принца де Конти, чья парижская резиденция в замке Тампль служила защитой от полицейских рейдов, Лепэж руководил сопротивлением парламента короне с момента первых конфликтов вокруг отказа от преподания таинств. Будучи убежденным янсенистом, он не разделял религиозных взглядов Монтескье, но соглашался с доводами его работы «О духе законов», что свобода зародилась в германских лесах, то есть что она происходит от собраний древних франков, которые избирали своего короля и участвовали в законодательном процессе с самого момента зарождения монархии[279]. В работе