Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

до того, как вышла их печатная версия, они переписывались настолько часто, что, как утверждалось в «Тайных заметках», рукописные копии этого документа имелись практически в каждом доме. По мнению парижан, это был «великолепный» и «шедевральный» текст, что принесло Мальзербу репутацию выдающегося патриота. Правительство вместо ответа на его ремонстрации 9 апреля упразднило Высший податной суд и отправило Мальзерба в ссылку[288].

Еще один документ, спровоцировавший множество разговоров в Париже, произвел на публику впечатление не столько своим содержанием, сколько из‑за стоявших за ним имен. Речь идет о меморандуме, подписанном принцами крови (princes du sang) – ближайшими родственниками Людовика XV. Слухи о том, что они пытаются настроить короля против Мопу, ходили с середины февраля. В силу своего происхождения принцы крови являлись членами парламента и по важным случаям вместе с герцогами и пэрами королевства заседали в Cour des pairs (Суде пэров), предназначенном для августейших особ сектора Большой палаты. Выступая против канцлера, они могли рассчитывать, что их услышат, и это произошло. Protestations des princes du sang («Протесты принцев крови») – их выступление перед новым составом парламента 12 апреля, распространявшееся в виде 15-страничной брошюры, – произвели «величайший эффект» и, как утверждалось, настроили общественное мнение против Мопу[289]. Несмотря на то что этот текст был написан тяжеловесным юридическим языком, в нем недвусмысленно осуждались все деяния канцлера и содержалась такая же отсылка к «правам нации», как и в ремонстрации Мальзерба. Кроме того, принцы представили свой меморандум королю и, как сообщалось, просили его привлечь Мопу к суду как врага монархии[290]. Но вместо этого Людовик удалил принцев от двора, и следующие два года они фактически провели в изгнании.

Таким образом, к лету 1771 года парижане могли ознакомиться с обширным корпусом теоретических работ и протестами со стороны государственных органов, в которых поднимались фундаментальные вопросы о природе монархии. Как писал 23 апреля один журналист, политика «на протяжении четырех месяцев» стала «постоянной темой любых разговоров»[291]. Судить о том, насколько массовой была аудитория упомянутых трактатов и насколько глубокими были дискуссии, сложно, однако атмосфера изменилась, и благодаря огромному потоку памфлетов эта проблематика стала предметом внимания широкой читающей публики. Выступая в качестве «патриотов» и апеллируя к «нации», сторонники парламентов выпустили по меньшей мере 167 подобных сочинений. Мопу, со своей стороны, организовал контрнаступление, в рамках которого, согласно некоторым подсчетам, появилось 89 брошюр[292]. В совокупности эти памфлеты представляли собой крупнейшую политическую дискуссию со времен Фронды 1648–1649 годов.

Хотя Мопу собрал группу плодовитых памфлетистов, самым влиятельным пропагандистом с антипарламентской стороны в ходе дебатов был скандально известный благодаря своей независимости и провокационности юрист Симон-Николя-Анри Линге. Прославившийся пламенной риторикой, Линге отстаивал интересы д’Эгийона в суде и публиковал трактаты, в которых высказывался за абсолютную власть короля. Однако он не выражал явную поддержку политике Мопу – по сути, такая позиция могла бы повлечь неприятные последствия, поскольку Линге стал сторонником «азиатского деспотизма», что делало его сомнительным союзником, несмотря на его популярность. Отвергая представления о естественном праве и фундаментальных законах французской монархии, он утверждал, что политика – это не что иное, как власть. На нижнем уровне общественного строя располагаются простые люди, терпящие ужасные страдания, тогда как те, кто находится наверху, преследуют собственные интересы. Абсолютные правители Азии – Линге имел в виду Турцию, Персию и Египет, но не Китай и Японию – действительно заботятся о благосостоянии и даже свободе своих подданных, поскольку в их интересах править умиротворенным населением. В Европе социально-экономическое положение простых людей, напротив, настолько мучительно, что они превратились в рабов. Европейские монархи не могут облегчить их участь, потому что на их пути стоит богатая элита, засевшая в отживших свой век государственных органах. Линге презирал «институты-посредники», о которых писал Монтескье, и дискредитировал его идеи, чтобы ослабить сопротивление парламентов действиям Мопу. Однако поддержка деспотизма, сколь бы просвещенным он ни был, оказалась малопривлекательной для публики, настроенной против деспотических склонностей своего правительства[293].

В отличие от Линге, памфлетисты, привлеченные Мопу, нечасто обращались к своим оппонентам на теоретическом уровне. Тем не менее в контраргументах, представленных в ответ на «Протесты принцев», убедительно излагались преимущества абсолютизма: королевской власти нельзя противостоять, не нарушая ее сплоченности как одной и единственной «общественной воли». В попытке разделить ее парламенты выставили себя в качестве конкурирующей власти, разжигая мятеж[294]. Этот аргумент перекликался с упоминавшимся выше «сеансом бичевания» и неоднократно появлялся во многих брошюрах, которые публиковались по заказу правительства. Например, в памфлете «Голова закружилась» (La Tête leur tourney) против притязаний парламентов противостоять деспотизму, выступая в качестве института-посредника и хранителя основных законов, выдвигалась идея безраздельного суверенитета. Этот текст представлял собой диалог между молодым энтузиастом, который отождествлял парламентское движение со свободой, и мудрым старым монархистом, предупреждавшим, что необузданные разговоры о свободе на деле будут лишь способствовать деспотизму – но не злоупотреблению королевской властью, которая по сути своей легитимна, а «абсурдной аристократии» магистратов. Спор выигрывает старый собеседник, приходящий к следующему выводу: «Осмелюсь посмеяться про себя над глупостью публики, которая считает, что все потеряно. Но уже скоро точно так же будет смеяться вся Франция»[295].

Решающим оружием в этой полемике был смех. Вольтер, великий его мастер, несмотря на серьезность дела Каласа, выступил на стороне Мопу с несколькими памфлетами. В самом известном из них, Très-humbles et très-respectueuses remontrances du grenier à sel («Нижайшие и уважительнейшие ремонстрации от соляного склада»), парламентская риторика пародируется в виде гротескной ноты протеста, якобы написанной администрацией одного из 400 французских складов соли (grenier à sel), при которых существовали трибуналы, рассматривавшие споры вокруг ненавистного налога на соль – габели (gabelle)[296]. Разглагольствуя, как напыщенные члены парламента, чиновники утверждают, что государственная монополия на продажу соли является еще одним изводом салического права (loi Salique), а следовательно, отмена габели нарушит основные законы королевства. До предела эксплуатируя каламбур – sel и loi Salique, – Вольтер переходит к шутливому протесту против реформ Мопу, представляя их так, чтобы они выглядели прогрессивными.

Другие «философы» разделяли презрение Вольтера к парламентам, однако не присоединялись к нему в поддержке Мопу[297]. Они придерживались разных взглядов, но всех их беспокоила концентрация власти в руках правительства, которое устраивало рейды на книжные лавки, отправляло писателей в Бастилию и подавляло прессу с большей жестокостью, чем в какой-либо иной момент долгого правления Людовика XV. А пока «философы» оставались в стороне, за сочинение множества памфлетов брались юристы и малоизвестные писаки, которые жили на чердаках и за несколько ливров были готовы накропать что угодно. В 1770‑х годах численность французского литературного сообщества значительно превышала возможности книжного рынка обеспечивать его содержание. В Париже появился собственный аналог лондонской «Харч-стрит»[298], и населявшие ее писаки, которых Вольтер презрительно называл «бесталанными головушками», способствовали огромному росту памфлетного жанра в последние десятилетия Старого порядка. Вероятно, именно эти авторы написали большинство текстов с клеветническими нападками на Мопу, хотя они же сочиняли произведения и в поддержку канцлера.

Слово «вероятно» в последнем предложении следовало употребить из соображений предосторожности, поскольку данные памфлеты были анонимными – их невозможно приписать тому или иному автору, за исключением нескольких случаев, которые зафиксированы в архивах Бастилии. Самым известным «литературным негром», чьи произведения можно идентифицировать, был Шарль Тевено де Моранд, авантюрист, избежавший заключения в Бастилию, эмигрировав в Лондон, где он писал пасквили на Мопу, других министров и вообще любого вельможу, который представлял собой подходящую мишень. В своем бестселлере Le Gazetier cuirassé, ou anecdotes scandaleuses