Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Все свидетельствовало о том, что Мопу, которого твердо поддерживал король, справился с волнениями и будет править бесконечно, – что он и делал, невзирая на ссоры с д’Эгийоном и Терре, вплоть до смерти Людовика XV 10 мая 1774 года.

К тому времени появилось так много продолжений «Тайной переписки» и связанных с ними памфлетов, что они стали рассматриваться как отдельный жанр – «мопуана» (Maupeouana или, реже, Maupeouânerie). С 1771 по 1773 год они выпускались под одной обложкой в виде различных антологий. Одна из них, Maupeouana, ou Correspondance secrète et familière de M. de Maupeou avec M. de Sor*** («Мопуана, или Тайная и доверительная переписка г-на де Мопу и г-на де Сор***»), вышла в пяти томах в 1775 году и оставалась бестселлером до конца десятилетия. В совокупности протестная литература – от трактатов до ремонстраций и памфлетов – способствовала общей дискуссии о природе монархии и распространению нового подхода к политике. Такие понятия, как «гражданин», «нация» и «патриот», получили широкое распространение. Они придали новый вес давней критике в адрес деспотизма правительства и выдвинули новые требования, включая право народа давать согласие на принятие законов через Генеральные штаты. Переворот Мопу перевернул – революционализировал – общие настроения публики: это произошло не полностью и не сразу, однако возникшие в этот период вопросы о легитимности политической системы уже не уйдут из повестки дня.

Глава 16. Бомарше смеется последним

К середине 1773 года парижане смирились с тем фактом, что новый парламент утвердился окончательно, хотя, как подчеркивалось в «Ежедневной хронике», Мопу испытывал трудности с подбором судей. Оставалось выяснить, насколько хорошо новоиспеченные магистраты будут выполнять свои обязанности. В июне на пробу публике было представлено дело, которое переросло в судебную тяжбу, ставшую одним из крупнейших процессов XVIII столетия, времени, когда юридические «дела» оказывали сильное влияние на идеологическую атмосферу.

В «деле Гезмана» (Goezman Affair) советник парламента Луи-Валентин Гезман, бывший магистрат Суверенного совета Эльзаса, выступил против драматурга Пьера-Огюстена Карона де Бомарше. К тому времени Бомарше добился небольшого успеха, поставив две пьесы в театре «Комеди Франсез», но еще не стал заметной фигурой в обществе. Когда его имя появлялось в прессе, оно часто вызывало негативную реакцию. 26 февраля 1773 года Бомарше был отправлен в тюрьму Фор-Левек за то, что нарушил распоряжение находиться под домашним арестом после драки с герцогом де Шольном, чью любовницу он соблазнил. В описании этого события в «Тайных заметках» не выражалось симпатии к Бомарше: «Это человек очень наглый… и его не любят»[318].

Хотя каждый день Бомарше позволялось выходить из тюрьмы в сопровождении стража, при столкновении с гораздо более серьезным конфликтом, чем ссора с де Шольном, у него было мало возможностей для маневра. В 1770 году умер богатый покровитель драматурга Жозеф-Парис Дюверне, завещавший бо́льшую часть своего состояния племяннику графу де Лаблашу. Согласно предшествующей договоренности, Дюверне обещал оставить Бомарше 15 тысяч ливров и списать накопившийся у него крупный долг – около 75 тысяч ливров[319]. Де Лаблаш оспорил это соглашение в судебном процессе, который Бомарше выиграл. Но затем де Лаблаш обжаловал решение суда в парламенте Мопу, и Бомарше во время своих вылазок из тюрьмы сделал все возможное, чтобы его позиция по делу была заслушана докладчиком (rapporteur) суда, чья рекомендация определила бы его решение.

Фамилия этого докладчика была Гезман. Впервые он упоминается в «Ежедневной хронике» в числе многих людей, которых Мопу вытащил из нищеты и дал им возможность состояться в жизни, отправляя правосудие (и получая при этом скромное жалованье)[320]. В 1772 году Гезман приобрел репутацию поборника абсолютизма, возглавив усилия парламента по борьбе с антиправительственными памфлетами. Он проводил расследования, руководил облавами на книжные магазины и отправлял подозреваемых в тюрьму[321]. Затем в его руки попало обращение Лаблаша, и 6 апреля 1773 года по рекомендации Гезмана суд вынес решение против Бомарше. Для последнего это фактически означало крах. Чтобы расплатиться с долгами, Бомарше пришлось продать свою загородную резиденцию, покинуть дом в Париже и беспомощно наблюдать из тюрьмы, где он оставался до 8 мая, как кредиторы изымают его мебель и заваливают его новыми счетами.

Пока Бомарше, казалось, был обречен утонуть в долгах, парижане узнали, что он пытается выиграть дело, подкупив Гезмана. Слухи подкреплялись пикантными подробностями. Утверждалось, что сначала Бомарше, действуя через книготорговца по фамилии Леже и жену Гезмана, предложил последнему 50 золотых луидоров (1200 ливров), аккуратно упакованных в сверток. Затем Бомарше якобы удвоил сумму взятки, подарив Гезману еще один сверток луидоров, потом золотые часы, усыпанные бриллиантами, и, наконец, в качестве «вишенки на торте», еще 15 луидоров предполагалось передать секретарю Гезмана. Эти толки стали настолько опасными, что Гезман (возможно, под нажимом своих коллег) выдвинул против Бомарше обвинение в попытке дачи взятки. Леже был арестован, Бомарше и мадам Гезман были вызваны для дачи показаний, и «все», как утверждает Арди, только и говорили о новом судебном процессе, поскольку он давал возможность оценить эффективность действий судей, назначенных Мопу. Были ли они настоящими профессионалами, преисполненными решимости выполнять свой долг, – или же они были еще хуже судей из старого парламента, которые просто набивали карманы подарками (épices)?[322] Тяжба Бомарше превратилась в «дело» (affaire), ведь в судебные разбирательства был втянут сам парламент.

Все лето 1773 года до парижан доходил поток новых слухов. Говорили, что Гезман пытался оправдаться, обвинив свою жену и даже попытавшись заточить ее в монастырь. Также сообщалось, что она вернула Бомарше свертки с луидорами и часы, но оставила себе «дополнительные» 15 луидоров. Согласно утечкам из материалов судебного заседания, допрос мадам Гезман продолжался в течение пяти часов, а в ее показаниях содержалась череда противоречий. В свою очередь, Бомарше якобы отрицал перед судом, что пытался подкупить Гезмана, утверждая, что просто пытался уговорить мадам Гезман, чтобы та убедила мужа дать ему аудиенцию. К сентябрю сбор показаний свидетелей был завершен – оставалось провести их перекрестный допрос в виде «очных ставок», когда свидетели задают вопросы друг другу, после чего суд будет готов вынести решение.

В этот момент Бомарше опубликовал первый из четырех своих «мемуаров» – судебных записок, которые он писал сам, пусть и не будучи юристом. Парижане были наэлектризованы, ведь никогда в истории судебных разбирательств – даже во время дела Каласа – никто не слышал ничего подобного. Бомарше подвергал жесткой критике самого Гезмана, его жену, их сообщников, а следовательно, и всю систему Мопу. Однако его «мемуар» был чем-то большим, чем просто удачным доводом, и его нельзя было рассматривать просто как изложение обстоятельств дела. Это было написанное с несравненным талантом литературное произведение, причем весьма забавное. Мейстер, редко упоминавший судебные процессы или политические события на страницах своей «Литературной корреспонденции» (Correspondance littéraire), считал серию «мемуаров» Бомарше шедевром, который повсюду вызывал «удивление и восхищение»[323]. «Тайные заметки», где прежде Бомарше подвергался критике, прославляли его как превосходного сатирика, а его первый «мемуар» – как произведение, наделавшее «много шума»[324]. Арди отмечал, что текст был напечатан тиражом в 4000 экземпляров, затем немедленно переиздан и с интересом читался всеми[325].

Современники воспринимали «мемуар» Бомарше и его продолжения скорее как четырехактную пьесу или роман в нескольких частях, нежели как фабулу судебного дела. Описывая от первого лица то, что ему пришлось пережить, Бомарше рассказывал о череде бедствий, которые большинство людей повергли бы в отчаяние, однако побудили его быть на высоте положения и с умом расправляться со своими врагами. К сообщникам Гезмана, которые также участвовали в судебном процессе и публиковали