Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

все равно выросли. Когда король и королева посетили столицу 25 июля, парижане вновь хранили молчание[349]. Интенсивность выкриков «Да здравствует король!» сигнализировала о степени восторженного отношения к монарху, а молчание воспринималось как показатель недовольства. На похоронах Людовика XV в Сен-Дени епископ Сенезский в своей проповеди довольно недипломатично заметил: «Молчание народа – позор королей»[350]. Людовик XVI еще не сделал ничего, что могло бы оскорбить парижан, но цены на хлеб продолжали расти. Первого августа, направляясь в Компьень, король, подобно своему предшественнику, не стал заезжать в Париж[351].

Неуверенность в будущем правительства усугубляла недоумение парижан. Согласно различным сообщениям, Людовик XVI ограничивался лишь ежедневными совещаниями с Морепа, а на первом заседании Королевского совета 21 мая ничего не сказал о том, кому из министров отдает предпочтение. Мопу и Терре продолжали руководить правительством, а нувеллисты тем временем распространяли противоречивые слухи. В июле толки и неразбериха достигли такого масштаба, что генерал-лейтенант полиции распорядился, чтобы во всех кафе в Париже и окрестностях были прекращены разговоры о старом и новом составах парламента, прежнем и нынешнем королях, министрах и собственно о полиции[352]. К тому времени д’Эгийон ушел с поста министра иностранных дел – на смену ему был назначен Шарль Гравье, граф де Вержен, – однако два других участника триумвирата удерживались у власти до 24–25 августа, когда после трехмесячных колебаний Людовик отправил их в отставку.

По утверждению Арди, эта новость появилась в письмах от двора, взволновав «добропорядочных граждан, истинных патриотов», которые восприняли ее как знак того, что новый политический порядок наконец наступил[353]. По традиции парижане отмечали это событие карнавальным разгулом по всему городу. Толпы людей запускали фейерверки и жгли костры возле Дворца правосудия. Соломенное чучело Мопу было подожжено перед домом канцлера недалеко от Вандомской площади, хотя сам он к тому моменту уже отправился в ссылку, преследуемый толпой, которая забрасывала его карету камнями и грязью. 27 августа на площади Дофина и в нескольких местах вдоль набережной Сены были сожжены другие соломенные чучела, изображавшие судей парламента Мопу. На следующий день толпа из 12 тысяч человек собралась на площади Св. Женевьевы, где состоялся бутафорский суд с последующим колесованием и повешением над манекенами, облаченными в костюмы Мопу и Терре. Такие же соломенные фигуры пронесли в гробу, за которым следовал манекен государственного палача, в квартале Сент-Антуан в сопровождении 10 тысяч зрителей. После «колесования» эти чучела также были повешены. Два дня спустя большая группа гуляк на площади Дофина совершила «суд» над еще одной соломенной фигурой Мопу, которая была сожжена, а пепел ее был развеян. Первого сентября на Новом мосту еще более многочисленная толпа попыталась сжечь искусно сделанный манекен Мопу – соломенное тело, облаченное в мантию, с восковой головой в парике, – но отряд из 600 солдат, размахивавших саблями, не допустил этой акции, перекрыв мост. Заключительная бурлескная церемония состоялась поздно вечером 12 сентября, когда два десятка подмастерьев-ювелиров, одетых в черные траурные одежды, с факелами в руках, устроили инсценировку похорон чучела Терре на площади Дофина[354].

Казалось, что парижане довольны правительством, пришедшим на смену триумвирату. Новым генеральным контролером финансов был назначен Анн-Робер-Жак Тюрго – интендант Лиможа, один из авторов «Энциклопедии» и сторонник свободной торговли. Хранителем печати (фактическим главой судебной власти, поскольку Мопу отказался сложить полномочия канцлера, ведь на эту должность назначали пожизненно) стал Арман-Тома Гю де Миромениль – первый председатель (premier président) непокорного парламента Руана, упраздненного Мопу. Несколько позже министром королевского двора, в чьей зоне ответственности находился надзор за Парижем, был назначен Мальзерб. Его ремонстрации от имени Высшего податного суда уже заслужили восхищение парижан, а вскоре он сделал все возможное, чтобы отказаться от использования lettres de cachet (внесудебных королевских распоряжений). Тюрго получил особенно теплый прием у публики. Среди «философов» первым, кто вознес ему хвалу, был Вольтер; физиократы приветствовали Тюрго как одного из представителей своей школы; в сочинении Épître en vers à M. Turgot («Послание в стихах г-ну Тюрго») он был назван героем-гуманистом, а в памфлете Lettre de M. Terray, ex-contrôleur général à M. Turgot, ministre des finances («Письмо г-на Терре, бывшего генерального контролера, г-ну Тюрго, министру финансов»), которое преподносилось как продолжение «Тайной переписки» Мопу и Соруэ, его прославляли как противоположность всему, что вызывало ненависть в фигуре Терре[355].

Однако проблема парламента сохранялась. К апрелю 1773 года, через три года после переворота, совершенного Мопу, парижане смирились с тем, что сформированный им парламент, вероятно, будет существовать бесконечно, и после смерти Людовика XV не предполагали, что он будет распущен. 15 августа 1774 года, во время празднования Успения Пресвятой Богородицы, магистраты, назначенные Мопу, совершили шествие по Парижу в красных одеяниях, с высоко поднятыми головами, как будто они собирались оставаться на своих постах пожизненно[356]. Парламент продолжал функционировать в обычном режиме в течение десяти недель после падения Мопу и назначения Тюрго, но 12 ноября король после долгих колебаний вернул прежний парламент. Парижане восприняли это решение благосклонно, но, казалось, больше радовались избавлению от «непоколебимых», чем желали видеть возвращение к власти старого «дворянства мантии». К тому же горожане придерживались противоположных взглядов по многим другим вопросам. По мере перегруппировки фракций в Версале парижские политические cognoscenti (знатоки) отдавали предпочтение различным партиям. Сторонники свободы торговли поддерживали Тюрго, сторонники Шуазеля выступали за возвращение изгнанного министра, а parti dévot (партия «благочестивых») надеялась возродить орден иезуитов, сплотившись вокруг теток короля. Государственный долг по-прежнему оставался угрожающим, а единого мнения относительно стратегии его покрытия не было.

Более того, идеологическое брожение, возникшее во времена правительства Мопу, не исчезло одним махом. Ключевые тексты патриотической оппозиции, в особенности «Ежедневная хроника» и «Тайная переписка», перепечатывались и распространялись еще большими тиражами, чем когда-либо прежде. Появился и ряд новых клеветнических сочинений, дополнявших прежние. Бомарше, как стало известно парижанам, отправился с секретной миссией в Англию – провести переговоры с Морандом, самым известным пасквилянтом в землячестве французских эмигрантов в Лондоне, об уничтожении Mémoires secrets d’une femme publique («Тайных записок одной публичной женщины») – скандальной биографии мадам Дюбарри. Моранду пришлось выплатить огромную сумму отступных, но Бомарше добился, чтобы весь тираж был сожжен. Вернувшись в Париж, Бомарше получил вознаграждение: его гражданские права были восстановлены; кроме того, он выиграл дело против Лаблаша, добившись отмены решения парламента Мопу, и убедил правительство отменить запрет на показ «Севильского цирюльника», который стал хитом «Комеди Франсез».

Однако, несмотря на реабилитацию, которой добился Бомарше, мадам Дюбарри по-прежнему оставалась излюбленной мишенью пасквилянтов, хотя она и удалилась в свой замок в Лувесьене. Нишу, которая пустовала после уничтожения пасквиля Моранда, заполнило непристойное биографическое сочинение Anecdotes secrètes sur Mme la comtesse du Barry («Тайные истории о графине мадам Дюбарри»), где прослеживался ее жизненный путь от борделя до королевского будуара. Этот текст стал главным бестселлером подпольной книжной торговли 1770‑х годов, а кроме того, появился еще один бестселлер – Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), скандальная и остроумно изложенная история всего его правления в четырех томах. Такие сочинения жадно поглощались публикой, а полиция делала все возможное, чтобы они не доходили до читателей, поскольку и через продолжительное время после смерти Людовика XV эти тексты распространяли крамольные идеи. Поношение покойного короля, безусловно, делало Людовика XVI святым в сравнении с его дедом, а самые экстравагантные эпизоды подобных сочинений искушенные читатели, вероятно, воспринимали как преувеличение. Однако акцент на разложении двора и деспотизме правительства,