Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

недовольство среди простых людей, которые, как утверждалось, открыто заявляли на рынках: «Что за гнилая власть!» 12 апреля цена выросла до 12 су 6 денье, и «мелкий люд» обвинял в этом правительство, а 15 апреля достигла 13 су. Пекари жаловались, что у них не хватает муки, в то время как простые люди объясняли дефицит правительственным заговором. Дело было в начале периода, который именовался soudure («стык»), когда прошлогодние запасы зерна заканчивались, а новый урожай еще не был собран. 26 апреля цена хлеба выросла до 13 су 6 денье, и в Париже появились сведения, что в нескольких городах вспыхнули «волнения». В Дижоне толпа ворвалась в дом мельника, который, как считалось, держал монополию на зерно. Разгромив его мебель, бунтовщики ворвались на мельницу и захватили все имевшееся в наличии зерно и муку. Сорок участников этой акции были арестованы. В Монтобане цены выросли настолько резко, что интендант приказал крестьянам поставлять товары на местный рынок в нарушение указа Тюрго. А в Реймсе, где 11 июня должна была состояться коронация Людовика XVI, высокие цены спровоцировали такое «брожение», что Арди ожидал переноса церемонии. Этого не произошло, хотя на улицах запестрели подстрекательские плакаты после появления слуха, что король запасается хлебом, чтобы извлечь выгоду из дефицита.

К 1 мая стало известно, что разгул насилия скоро охватит Париж[377]. В Пуантуазе большие толпы грабили суда с зерном, которые доставляли провизию в столицу. Участники беспорядков в Сен-Жермен-ан-Ле выбрасывали муку на улицы в знак неповиновения. А 2 мая началось восстание в Версале с населением в 50 тысяч человек, которое, казалось, угрожает королю. Согласно некоторым сообщениям, Людовик XVI появился на балконе дворца и, не сумев утихомирить толпу, приказал продавать хлеб на местном рынке по 2 су за фунт (по другим версиям, такой приказ был отдан капитаном его стражи).

В восемь утра 3 мая, когда цена четырехфунтовой буханки хлеба достигла 14 су, беспорядки вспыхнули в Париже и быстро распространились на все районы города и предместья. Толпы сметали хлеб с прилавков на всех рынках и носились по улицам, грабя пекарни. При столкновении с каким-либо сопротивлением люди выбивали двери дубинками и ломами. Они захватывали все съестное, хотя и не грабили магазины подчистую, а в отдельных случаях оставляли деньги, исходя из своего представления о справедливой цене – 8 су за четырехфунтовую буханку. Некоторые из бунтовщиков утверждали, что король ввел «народную цену» в размере двух су за фунт, хотя большинство из них просто забирали хлеб и раздавали буханки другим на улице. Помимо примерно тысячи пекарен, бунтовщики врывались в частные дома, где, как они подозревали, хранился хлеб. Арди сообщает, что был вынужден позволить толпе из шести десятков человек осмотреть его погреб, чтобы доказать, что у него нет собственных запасов. Еще одна такая компания конфисковала хлеб в аббатстве Сен-Виктор в Латинском квартале, пообещав заплатить за него позже по 2 су за фунт.

Вопреки слухам о прибытии грабителей из‑за пределов города, эти толпы состояли из парижского «мелкого люда» и включали огромное количество женщин, которые, как заметил один нувеллист, были «в подобных ситуациях опаснее мужчин». Полиция ничего не предпринимала для подавления бунтовщиков, поскольку, как позднее объяснил генерал-лейтенант Ленуар, из Версаля не поступало никаких приказов. Стража продолжала совершать обходы города, не обращая внимания на мародерство и не имея возможности его пресечь, поэтому бунтовщики бродили по Парижу, как им вздумается, и фактически его оккупировали. К полудню нигде нельзя было купить ни буханки хлеба, а Париж, по словам одного нувеллиста, выглядел как город, разграбленный солдатами. Тем не менее этот же источник отмечал, что участники беспорядков отличались «очень веселым поведением», а кровопролития было относительно немного. Мельник на Монмартре отбился от толпы, убив одного человека выстрелом из пистолета, а 23 бунтовщика, как сообщалось, погибли в перестрелке на зернохранилище Корбей в южном пригороде Парижа. Тем не менее, по утверждению аббата де Вери, это восстание, в отличие от предшествующих «волнений», было на удивление ненасильственным: «Это было сплошное веселье для зрителей, незлобивость и жизнерадостность со стороны исполнителей и глупое или преднамеренное бездействие тех, кому было поручено поддерживать общественный порядок»[378].

Тюрго примчался из Версаля и после препирательств с Ленуаром сумел сплотить полицию и вооруженные силы. К концу дня мушкетеры и отряды французской и швейцарской гвардии восстановили порядок. Улицы патрулировали отряды численностью в десять человек с примкнутыми штыками, армейские подразделения охраняли все рынки, а за каждой пекарней закрепили по два солдата. Под арестом оказалось около двух сотен человек. Парижане своими глазами видели, как восьмерых связанных «бунтовщиков» препроводили в тюрьму через площадь Мобер, а три повозки, набитые задержанными, направились в Бастилию. 11 мая два человека – мастер по изготовлению париков и рабочий – были повешены на Гревской площади, оцепленной солдатами, которые держали ее закрытой для публики, чтобы не допустить новых вспышек насилия. Многие парижане считали осужденных козлами отпущения, которыми пожертвовали, чтобы произвести впечатление на общественность, тогда как настоящие зачинщики восстания оставались на свободе. Но кто же были эти истинные виновники?

Этот вопрос горожане обсуждали несколько недель, но так и не пришли к ответу, хотя и сохраняли убежденность, что без какого-то заговора наверняка не обошлось. Эти подозрения подкреплял сам король. В ночь на 3 мая Людовик направил в парламент курьера с распоряжением, воспрещавшим предпринимать какие-либо действия, поскольку он поручил правительству расследовать восстание, «скрытые причины которого мне неведомы»[379]. Тем не менее парламент принял декрет, запрещавший любые сборища и требовавший от короля снизить цены на хлеб до уровня, доступного для народа. Вечером 4 мая печатные копии парламентского декрета были расклеены по всему городу, и обычные люди собирались вместе, чтобы прочитать его текст при свечах. На следующий день эти листки сорвали мушкетеры, повесив вместо них королевский ордонанс противоположного содержания. В нем также объявлялись вне закона сборища, содержалась угроза смертной казнью любому, кто будет препятствовать продаже хлеба, но сохранялась текущая цена, которая достигла уже 13 су 6 денье за четырехфунтовую буханку. Два последующих указа, которые выкрикивались уличными торговцами и вывешивались на перекрестках, подтвердили решимость короля подавлять беспорядки, хотя угроза казнью без суда и следствия была отменена. Эта информационная война, настроившая парламент против короля, была спровоцирована притязанием парламента на осуществление la grande police, то есть высшего надзора, включая право расследовать беспорядки. Тогда Людовик XVI запретил парламенту предпринимать какие-либо подобные действия, 5 мая воспользовавшись своим правом последнего слова при личном присутствии на заседании парламента. По настоянию Тюрго король сменил Ленуара на посту генерал-лейтенанта полиции и продолжил направлять в Париж войска (их количество составило 50 тысяч человек), на что было потрачено, по слухам, 15 миллионов ливров. 16 мая Людовик разослал циркуляр через епископов всем викариям королевства, где прихожан призывали сохранять спокойствие и обещали, что вскоре им будут объявлены шокирующие известия о конкретных лицах, стоявших за восстанием.

Это разоблачение так и не состоялось. Время шло, а цены на хлеб не снижались, и у парижан появлялись всевозможные подозрения. Распространился слух, что заговорщиками руководили принц де Конти, или принц де Конде, или тетки Людовика XVI, мадам Аделаида и мадам Луиза, которые, как было известно, благоволили иезуитам, или Мопу и Терре, или англичане. Заговор иезуитов казался правдоподобным многим наблюдателям, которые полагали, что за ним могут стоять враги Тюрго из числа различных финансистов. Самый экстравагантный слух касался чернокожего наследника престола, якобы рожденного супругой