Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Людовика XV Марией Лещинской (без каких-либо объяснений, почему именно он был чернокожим). Скрываясь за границей, он, как утверждалось, поднял восстание, чтобы подготовить почву для вторжения во Францию и свержения Людовика XVI[380]. Вся эта шумиха представляла собой вариации на тему «голодного заговора», то есть повышение цен на хлеб приписывалось неким заговорщикам, которые хотели спровоцировать беспорядки заодно и для того, чтобы избавиться от Тюрго, – если только он сам не был главным заговорщиком. Более простое объяснение состояло в том, что Тюрго спровоцировал восстание, допустив свободный механизм формирования цен на зерно. Как утверждалось в одном из популярных стихотворений, эта политика свободной торговли привела к обратным результатам:

Est-ce Maupeou, tant abhorré

Qui nous rend le bled cher en France?

Ou bien est-ce l’abbé Terray?

Est-ce le clergé, la finance?

Des Jésuites est-ce vengeance?

Ou des Anglais un tour fallot?

Non, ce n’est point-là le fin mot…

Mais voulez-vous qu’en confidence

Je vous le dise?.. C’est Turgot [381].

Это из‑за ненавистного Мопу

Хлеб во Франции так подорожал?

Или это аббат Терре?

Или духовенство, финансисты?

Месть иезуитов?

Или грязное дело англичан?

Нет, разгадка выглядит не так…

Не сказать ли вам по секрету,

Кто же это?.. Да это сам Тюрго.

Тюрго продержался на своем посту еще год, но Мучная война, как стали называть состоявшиеся беспорядки, ослабила его поддержку. Тюрго утратил свои позиции и в правительстве, поскольку его противником стал Морепа, и при дворе, где высшее духовенство объединило его недругов, и среди публики, где прежний энтузиазм по отношению к нему угас, и, наконец, он потерял поддержку Людовика XVI. В то же время и сам король ощущал утрату почтения к себе, а отчасти, возможно, и сакральности, которая сопутствует монархической форме правления. Второго мая, в разгар кризиса, Людовик направил Тюрго, который находился в Париже, пытаясь сдержать восстание, два письма, одно утром, другое днем. Звучали они совершенно не по-королевски. В одном из фрагментов этих писем Людовик заверял Тюрго: «Вы можете рассчитывать на мою твердость». Когда копии писем стали распространяться в Париже, читатели отмечали, что Людовик выражается так, будто он капрал, отчитывающийся перед своим сержантом[382]. А всего за месяц до его коронации на улицах Парижа появились враждебные плакаты следующего содержания:

«Людовик XVI будет коронован одиннадцатого июня и зарезан двенадцатого».

«Если цены на хлеб не снизятся, мы уничтожим короля и всех, в чьих жилах течет кровь Бурбонов».

«Генрих IV был убит, Людовик XV избежал [этого], а Людовик XVI будет зарезан перед коронацией»[383].

Разумеется, эти надписи носили провокационный характер – их не следует воспринимать как точный индикатор общих настроений. Но Мучная война, безусловно, подорвала веру парижан в своего короля, которого они считали ответственным за обеспечение людей доступным хлебом, и уничтожила их приязненное отношение к свободной торговле. Вскоре Тюрго сменил его соперник Жак Неккер – сначала, 22 октября 1776 года, он был назначен на пост Directeur du Trésor Royal (контролера Королевского казначейства), а затем, 29 июня 1777 года, и на должность Directeur général des finances (генерального контролера финансов) (поскольку Неккер был протестантом, официальный статус министра ему не полагался). Незадолго до начала Мучной войны Неккер опубликовал работу под названием Sur la législation et le commerce des grains («О законодательстве и торговле зерном») – длинный, тщательно аргументированный трактат, в котором он высказывался в пользу государственного вмешательства, необходимого для контроля над ценами на хлеб и управления финансами в целом. Книга Неккера была не столь остроумной, как другое критическое высказывание в адрес «экономистов» – Dialogues sur le commerce des bleds («Беседы о торговле зерном») (1770) аббата Фернандо Гальяни, – и не такой страстной, как антифизиократический трактат Линге Du Pain et du bled («О хлебе и зерне») (1774), но имела большой успех и определила стратегию действий на последующие годы правления Людовика XVI. Подобно Терре, Неккер будет управлять страной, погружаясь в сложный государственный механизм, но в то же время, подобно Тюрго, он станет информировать о своей политике публику и добиваться ее поддержки. Удастся ли оздоровить финансы короны за счет прагматичного управления и тщательной коммуникации с общественностью, должно было показать будущее. Тем не менее Неккер успешно начал свою деятельность и поразил парижан, предложив нечто такое, о чем они и мечтать не могли, – государственный бюджет.

Часть четвертая

Идеологическая среда (1781–1786)

Глава 19. Тайна короля раскрыта

На протяжении столетий парижане придерживались мнения, что государственные дела – это тайна. Дела эти касались только короля и его советников. Время от времени политика выплескивалась на улицы, но обычно она оставалась сокрытой в далеком мире при дворе, совершалась за закрытыми дверями и определялась на тайных советах – политика была делом arcana imperii[384] (государственной тайны), le secret du Roi (королевским секретом). Но в феврале 1781 года Жак Неккер раскрыл эту тайну, опубликовав «Докладную записку королю» – подробный отчет о доходах и расходах государства, а также о собственной деятельности в качестве генерального директора по финансам[385].

Парижане были ошеломлены. Подобное откровение, появившееся в печатном виде и написанное чиновником, отвечавшим за государственные финансы, изданное в королевской типографии и доступное каждому всего за 3 ливра, – ничего подобного никогда не происходило. В день публикации читатели толпой повалили в магазин Шарля-Жозефа Панкука, самого известного книготорговца в Париже, и весь тираж «Докладной записки» в 3000 экземпляров был распродан в первый же день (в те времена средние тиражи книг обычно составляли около тысячи экземпляров, а на их реализацию уходило много месяцев, а то и лет). Типографские станки круглосуточно допечатывали экземпляры. Согласно тогдашним сообщениям, продажи доклада Неккера были удивительными: 12 тысяч копий за несколько недель, 42 с половиной тысячи за месяц. Панкук рассчитывал, что будет продано 100 тысяч экземпляров, а парижский корреспондент газеты Courrier du Bas-Rhin («Нижнерейнский вестник») писал, что эту брошюру можно было обнаружить где угодно: «В любом доме, в любой уборной, в кафе и на променадах вы увидите только „Докладную записку“»[386]. В пространной рецензии, опубликованной в нелегальном информационном бюллетене Correspondance littéraire secrète («Тайная литературная корреспонденция»), о «Докладной записке» говорилось в превосходной степени и делался вывод, что она имела величайший успех в истории издательского дела и стала лучшим произведением эпохи. С поразительной скоростью появились ее переводы на английский, голландский, немецкий, итальянский и датский языки, а французский оригинал, который допечатывал Панкук и который нередко выходил в пиратских копиях, разошелся по всей Европе. Несмотря на то что тема текста – 116 страниц о государственных финансах – могла показаться скучной, читался он взахлеб. Как отмечал Арди, работу Неккера «проглотило… невероятное количество людей». По утверждению нувеллистов, на протяжении нескольких недель у парижан практически не было других тем для разговоров. Известная своим рассудительным подходом «Лейденская газета», которая редко публиковала рецензии на книги, писала, что еще ни одно сочинение не воспринималось с такой «жадностью» и что «Докладная записка» оставит неизгладимый след в истории Франции, а по сути, и всей Европы. Длинные выдержки из работы Неккера публиковались в газете несколько недель подряд – редакция издания видела в этом произведении один из наиболее важных