Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

расчетах, он в любом случае раскрыл тайну, лежавшую в основе системы государственного управления Франции. Сама система была подвергнута ревизии со стороны своих подданных, которые теперь считали себя гражданами. Как только тайна короля была раскрыта, пути назад уже не было.

Глава 20. Вкус победы

Известие о заключении мира, положившего конец войне в Америке, не осталось незамеченным большинством парижан. Как и в 1748 и 1763 годах, мир 1783 года был «обнародован» королевским указом, который зачитывался вслух в ходе тщательно срежиссированных церемоний, организованных в 14 пунктах по всему городу. Это было шумное мероприятие. Церемонии начинались и заканчивались канонадой, церковные колокола звонили в набат весь день напролет, а прочтение указа сопровождалось звуками труб и барабанной дробью на пути гигантской процессии в составе 700 высокопоставленных лиц и солдат, конных и пеших. В составе процессии следовали три группы музыкантов, которые выступали через равные промежутки времени, играя на кроморнах (духовой инструмент наподобие кларнета), флейтах, гобоях, трубах и литаврах. От этого «обнародования» у людей звенело в ушах, хотя содержание заключенного мира сводилось лишь к тому, что подданные французского и британского королей теперь смогут беспрепятственно путешествовать и вести дела в обеих странах[408].

Мероприятие началось 25 ноября с утренней трапезы в Ратуше, в которой участвовали 700 участников процессии, облаченных в церемониальные одеяния. Затем каждый занял свое место в официальном «порядке шествия», который демонстрировал статус и почести муниципальных чиновников. Генерал-лейтенант полиции, восседавший на великолепном белом коне, и prévôt des marchands (градоначальник Парижа) в малиновых мантиях находились особняком, а подразделения стражи и парижской гвардии были выстроены в ряды. На каждой из 14 остановок после громкого исполнения музыки герольдмейстер (Roi d’Armes) трижды выкрикивал фразу de par le roi (по повелению короля) и вызывал герольда, который зачитывал ордонанс о мире. Затем распорядитель трижды давал команду трубить в фанфары, каждый раз прокричав: «Да здравствует король!», и процессия двигалась дальше, к следующей остановке. Так продолжалось на протяжении восьми часов, после чего процессия вернулась на банкет в Ратушу. Кроме того, было распространено и расклеено 20 тысяч печатных экземпляров ордонанса. Весь Париж узнал, что произошло нечто важное[409].

Судить о том, как все это было воспринято парижанами, затруднительно. Основная часть боевых действий закончилась двумя годами ранее, после битвы при Йорктауне, после чего инициативу в свои руки взяли дипломаты, и пока переговоры тянулись, внимание парижан переключилось на другие события. Большинство горожан больше интересовались первым организованным для публики полетом на воздушном шаре, который состоялся 19 сентября 1783 года, чем подробностями мирного договора, который был подписан в Версале 3 сентября. Во время войны всегда происходит увеличение налогов, и в августе 1781 года, немногим более чем через месяц после падения Неккера, правительство, конечно же, ввело дополнительные подати на предметы потребления, такие как мыло, сахар и свечи. Хотя в этом постановлении говорилось о снижении ставок на некоторые товары, на деле этот дополнительный налог (плюс 2 су на каждый ливр, уплаченный по прежней ставке) привел к значительному удорожанию жизни большинства парижан, которые горько жаловались. Только в Париже поступления по этому налогу составили по меньшей мере 20 миллионов ливров, а собирали его ненавистные генеральные откупщики, которые после отставки Неккера восстановили контроль над французскими финансами. Для многих парижан главным результатом войны стал гигантский государственный долг, настолько большой, что подсчету он не поддавался, о чем свидетельствуют противоречивые утверждения авторов памфлетов[410].

Заключение мира, безусловно, означало, что Франция восстановила свой престиж великой державы после унизительного поражения в Семилетней войне. Общее мнение выразил парижский книготорговец Николя Рюо, заявивший в письме своему брату после возвещения мира: «Мы отомстили»[411]. Но, несмотря на то что победа над старинным недругом Франции принесла удовлетворение, мир не вызвал взрыва радости. Франция не приобрела никаких новых территорий, за исключением Тобаго и части Сенегала, которые не представляли интереса для большинства парижан. Да, Франция помогла отколоть часть территории Британской империи, но будут ли Соединенные Штаты надежным союзником? У Рюо по этому поводу были сомнения, поскольку в глубине души американцы оставались англичанами: «Вот все, что можно сказать по этому поводу». Тем не менее он радовался, что целый народ вновь обрел свободу. Антология текстов в поддержку независимости американских колоний, опубликованная Рюо незадолго до этого, познакомила французов с рядом провокационных сочинений. Среди них были один написанный простонародным языком очерк из «Альманаха бедного Ричарда»[412], выступление Франклина перед британским парламентом в 1766 году по поводу Закона о гербовом сборе и конституция штата Пенсильвания 1776 года. В последнем документе утверждалось право народа распускать свое правительство и передавать власть однопалатному законодательному органу, избираемому всеми налогоплательщиками[413].

Несмотря на то что провозглашение мира не вызвало бурной радости, мэрия Парижа, как и после двух предыдущих войн, организовала официальные réjouissances (празднества) для всех горожан. Из-за нехватки средств мероприятие пришлось перенести на более поздний срок – оно состоялось лишь 14 декабря 1783 года. Торжества начались в семь часов утра с артиллерийского залпа и удара в набат в ратуше. В 16 часов архиепископ Парижа отслужил молебен в соборе Парижской Богоматери, за которым последовал еще один залп. В 18 часов большая толпа собралась на Гревской площади, чтобы посмотреть фейерверк, прогремевший без особых происшествий. Затем на двух гигантских фуршетах, один из которых начинался в 19 часов, а другой – в 22 часа, собравшимся бесплатно раздавали сосиски, гарниры и хлеб, а из фонтанов било вино. Угощение и вино раздавали еще в 17 других местах города, как будто муниципальные чиновники предлагали отужинать всем жителям Парижа. Кроме того, для простых парижан были организованы танцы на Зерновом рынке (Halle au bled), переоборудованном в бальный зал диаметром 120 футов [36 метров]. Незадолго до этого над рынком был возведен огромный купол, с которого свисала люстра весом в тысячу фунтов [450 килограммов], покрытая зеркалами, отражавшими свет пятисот свечей. В центре танцпола играл оркестр, а знатные лица могли с галереи под куполом наблюдать за простолюдинами, которые танцевали внизу всю ночь напролет[414].

Нувеллисты не обнаружили ничего необычного в том, что происходило на этом празднике. Во время фейерверка несколько зрителей были сбиты с ног, один господин на галерее рынка получил пощечину, с полицейского агента сорвали парик. Масонская ложа «Общественный договор» (Le Contrat Social), с большим трудом получив разрешение от архиепископа, на следующий день отпраздновала мир с молебном Te Deum и музыкой в конгрегации Оратории (Congrégation de l’Oratoire) на улице Сент-Оноре[415]. Тем временем парижане, наевшись досыта, напившись и потанцевав, вернулись к своим делам. Во время пиршества едва ли кто-то потрудился поднять тост за новое государство – Соединенные Штаты Америки, – но все при этом явно понимали, что французская монархия пришла на помощь революционной республике, и парижан охватило массовое очарование этим новым сортом людей – американцами.

Глава 21. Кто же такой американец?

Простые люди, которые танцевали всю ночь напролет 14 сентября 1783 года, имели лишь смутное представление о республике, появившейся по ту сторону океана. В свою очередь, благородная публика, наблюдавшая за ними с галереи, вероятно, также не могла отчетливо расположить ее на ментальной карте (в тогдашних сообщениях часто встречались формулировки наподобие New-Haven dans la Nouvelle Yorck, «Нью-Хейвен в Новом Йорке»)[416]. И все же француз Мишель-Гийом-Сен-Жан де Кревкер первым задался вопросом: «Кто же такой американец?» Вопрос этот потянул за собой ряд тем, связанных