Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

(как), выделенным курсивом. Например, ставился вопрос о том, как Неккер мог утверждать, что бюджет является профицитным, если он не учел предстоящие выплаты по накопленному долгу в 350 миллионов ливров. И как он мог включить в расходы «ожидания» (будущие доходы) в размере 5,5 миллиона ливров, когда на самом деле они должны были составить 142 миллиона. Судя по всему, анонимный автор трактата обладал инсайдерской информацией об операциях казны и приходил к тревожному выводу: Неккер, делая вид, что раскрывает тайну государственных финансов, как будто он был британским министром финансов, вопиющим образом вводил публику в заблуждение. На деле же королевская казна страдала от катастрофического дефицита. В приложении, озаглавленном Les Pourquoi («Несколько „почему?“»), где были приведены дополнительные цифры, делался вывод, что размер этого дефицита составлял 19 580 000 ливров[394]. Аналогичные аргументы приводились в еще одном сочинении, направленном против Неккера, Lettre d’un bon Français («Письмо одного благонамеренного француза»), где содержалось еще больше статистических данных и делался вывод, что дефицит бюджета составляет 26 миллионов ливров[395]. Скорее всего, читатели встали бы на сторону государственного деятеля, известного своей честностью, а не анонимных памфлетистов, но как им было разобраться в ошеломляющем потоке цифр, чтобы понять, кто прав?

Автор более популярного произведения, Lettre du marquis Caraccioli à M. d’Alembert («Письмо маркиза Караччоли к г-ну д’Аламберу»), которое современники приписывали перу Бомарше, также отчитывал Неккера за отсутствие пояснений по поводу займов, тяжким бременем лежавших на казне, и «ожиданий» будущих доходов. Однако по большей части в этом сочинении высмеивались амбиции Neckristes (последователей Неккера), и читатели воспринимали его как «остроумную насмешку», а не как надежный финансовый анализ[396]. Большинство других памфлетов против Неккера также относились к жанру политической сатиры, который уже давно процветал в Париже, где, как утверждалось в «Письме маркиза Караччоли», «все, что утром объявляется чрезвычайно важным, вечером со смехом отменяется»[397]. Это мнение совпадало с рефреном из «Женитьбы Фигаро», который вскоре будет у всех на устах: «Все заканчивается песнями» (Tout finit-il par des chansons)[398]. Утверждалось, что во время работы над своей пьесой Бомарше печатал сборник брошюр против Неккера в типографии в немецком городе Кель, которая выпускала подготовленное им издание сочинений Вольтера[399]. Сторонники Неккера с презрением относились к вольтерьянским насмешкам. В ответ они приводили данные о доходах и расходах государства, возмущенные легкомыслием, с которым их противники относились к серьезным вопросам благосостояния общества[400]. Полемика продолжалась в течение нескольких месяцев, демонстрируя растущее противостояние между утонченным остроумием, с одной стороны, и моралистическими настроениями, с другой. Этот контраст на уровне риторики перекликался с разнонаправленными призывами Вольтера и Руссо.

Вопреки нападкам на «Докладную записку», работа Неккера была встречена с воодушевлением. Уличные исполнители распевали песни, в которых Неккер прославлялся как защитник народа, а коробейники продавали картинки, благодаря которым Неккер становился легко узнаваемым героем, увенчанным лаврами, сокрушающим чудовище по имени Зависть или торжественно вручающим «Докладную записку» Людовику XVI. На одном из таких изображений Неккер стоял рядом с лордом Нортом, главой британского правительства, – один держал в руке «Докладную записку», а другой – британский бюджет. Оба они улыбались, а у их ног лежал рог изобилия, намекавший на то, что сразу после восстановления мира наступит благополучие[401].

Через три месяца после публикации «Докладной записки», в мае 1781 года, Неккер был уволен. Согласно сообщениям, добравшимся до парижан, он пал жертвой придворных интриг, устроенных Морепа, к тому же зашел слишком далеко, требуя, чтобы Людовик включил его в Королевский совет, хотя тогда это считалось невозможным для иностранца и протестанта. Заручившись поддержкой придворных и министров, Морепа обнародовал конфиденциальный меморандум, который Неккер представил королю еще в 1778 году. Как и в «Докладной записке», в этом документе он предлагал создать систему провинциальных администраций, которые определяли бы суммы основных налогов, в особенности тальи, подлежащие уплате на местном уровне. Однако на этом Неккер не останавливался и рекомендовал королю ограничить полномочия интендантов и, что еще более важно, парламентов. Это означало, что вместо использования своих полномочий для сдерживания введения новых налогов (путем отказа регистрировать королевские постановления) парламенты были бы ограничены судебными функциями, как во времена Мопу. Суммы налогов, подлежащие сбору, устанавливало бы правительство, а провинциальные собрания, представляющие землевладельцев, распределяли бы взносы между местными налогоплательщиками без вмешательства интендантов[402].

Когда вскоре после падения Неккера этот текст под заголовком Mémoire sur les administrations provinciales («Меморандум о провинциальных администрациях») появился в печати, он был подвергнут порицанию со стороны всех его недругов – враждебно настроенных к Неккеру министров, придворных, парламентских судей, священнослужителей и финансистов[403]. Однако такая реакция укрепила поддержку Неккера среди широкой публики. Реакцией парижан на свержение Неккера были «оцепенение» и коллективный гнев. На протяжении нескольких недель это была единственная тема для городских толков. Люди собирались в кафе, на улицах и в частных апартаментах, выражая возмущение действиями Версаля. В театре «Комеди Франсез» тогда шла пьеса La Partie de chasse de Henri IV («Охотничий выезд Генриха IV»), восхвалявшая любимого народом короля и его министра Сюлли. В сцене, где Генрих обнаруживает, что ему пришлось уволить Сюлли из‑за придворных интриг, он восклицал: «Они обманули меня!» – и в ответ из зала раздался голос: «Да, да!» – после чего все зрители многократно прокричали: «Да!». Во время представления «Мизантропа» Мольера зрители также ухватились за какую-то реплику, которая произвела схожую «шумиху»[404]. Неккер оставался популярным как никогда, а его изгнание из правительства усиливало ощущение солидарности, которое в описании нувеллистов представало противостоянием «народа» и «больших людей» (grands)[405].

После падения Неккера его враги из круга финансистов – генеральные сборщики налогов, генеральные откупщики и прочие – вернули себе власть. Были введены новые налоги, а ведомство генерального контролера финансов переходило от одного неэффективного администратора к другому, пока в 1783 году на эту должность не был назначен Шарль-Александр де Калонн. Публика воспринимала его как полную противоположность Неккеру. Утонченный, остроумный и имевший хорошие связи при дворе, Калонн управлял государственными финансами с легкостью, раздавая пенсионы и преференции вплоть до конца 1786 года, когда он сообщил изумленному Людовику XVI, что короне грозит банкротство.

На протяжении этого периода Неккер продолжал отстаивать свою точку зрения на то, каким был и должен быть бюджет Франции, опираясь на «Докладную записку». Трактат 1781 года вдохновлял противников правительства из числа последователей Неккера и оставался в дискуссионной и политической повестке дня. Кроме того, идеи Неккера находили отклик за пределами непосредственного контекста их появления. В далеком Берлине известный географ Фридрих Бюшинг отмечал, что это был первый случай, когда монарх раскрыл подданным «священную тайну» своих финансов. Парламент Безансона прославлял Неккера как первого государственного деятеля, который приоткрыл завесу, скрывавшую «тайну» государственных финансов, и просил его прислать экземпляр «Докладной записки», чтобы поместить его в свои архивы[406]. А в Париже публика по-прежнему была убеждена, что «Докладная записка» «знаменует эпоху, которая навсегда останется памятной и славной в истории монархии»[407].

Вне зависимости от того, понимали ли читатели «Докладной записки» ее финансовую аргументацию и соглашались ли с представленной в ней политической программой, они осознавали, что появление этого сочинения означало решительный разрыв с прошлым. Скрывать ситуацию в государственных финансах больше не представлялось возможным. Если в дальнейшем правительство попытается повысить налоги, ему придется убедить общественность в том, что казна нуждается в новых денежных поступлениях. И даже если Неккер ошибался в своих