Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

этой зависимости стали émotions populaires (народные волнения) – массовые беспорядки, охватившие значительную часть Франции весной 1775 года, которые вошли в историю под названием Guerre des farines – Мучная война.

Глава 18. Мучная война

Эдикты, поступавшие в Париж из Версаля как бы свыше, заканчивались фразой, которая печаталась заглавными буквами: CAR TEL EST NOTRE PLAISIR («ИБО ТАКОВА НАША ВОЛЯ») – в абсолютной монархии воля короля являлась законом. Однако при Людовике XVI в начале эдиктов помещались длинные преамбулы, в которых король пояснял цели новой законодательной инициативы и даже обосновывал ее. Преамбула эдикта от 13 сентября 1774 года, устанавливавшего свободную торговлю зерном по всему королевству, была написана Тюрго и воспринималась как небольшой трактат по экономике свободного рынка. Тюрго объяснял, что государственное регулирование выступало барьером для торговли зерном и способствовало росту, а не сокращению дефицита хлеба. Напротив, свободная торговля позволит коммерсантам, преследуя собственные интересы, удовлетворить спрос на зерно там, где он существует, причем гораздо эффективнее, чем это сделали бы полиция и другие представители государства, которые лишь ухудшали ситуацию, пытаясь контролировать цены. Свободная торговля должна была установить справедливые цены, устранить монополию благодаря конкуренции, и все это подтвердило бы приверженность короны «правам собственности и законной свободе». Заявляя, что в основании таких решений лежат «разум и польза», эдикт дистанцировался от представления о законе как о воле короля. Разумеется, это не означало отказа от традиционных представлений, однако эдикт взывал к разуму и отстаивал заявленную в нем позицию так, словно это был памфлет, адресованный публике, а то и, можно сказать, искавший ее похвалы[370].

Эдикт был принят с одобрением: «Лейденская газета» сообщала о бурных аплодисментах, Арди в своем дневнике отмечал, что публика оценила прямоту доводов, представленных в преамбуле, а один нувеллист подчеркивал, что новый тон обращения правительства к гражданам вызывал воодушевление: «В этом эдикте нация с радостью обнаружила слова „собственность“ и „свобода“ – понятия, которые долгое время были исключены из лексикона наших королей»[371]. Рукоплескали и самому Тюрго, сменившему Терре на посту генерального контролера финансов, хотя высшее духовенство и придворная фракция «благочестивых» относились к нему иначе. В этих кругах Тюрго ассоциировался с économistes («экономистами»), как обычно именовали физиократов, поскольку в свое время он активно взаимодействовал с Венсаном де Гурнэ, интендантом коммерции (intendant de commerce), который якобы и придумал лозунг laissez faire, laissez passer, выражающий принцип невмешательства государства в экономику[372]. Собственный опыт Тюрго, много лет бывшего интендантом в Лиможе, также снискал ему репутацию способного и проникнутого гражданственностью администратора, причем Тюрго стоял особняком прежде всего на фоне Терре, которого ненавидели за жесткие меры и пренебрежение позицией общественности. В популярном памфлете Lettre de M. Terray, ex contrôleur général, à M. Turgot, ministre des finances («Письмо г-на Терре, генерального контролера, г-ну Тюрго, министру финансов») содержались воображаемые предложения Терре в адрес Тюрго относительно той политики, которую последнему следовало проводить. Вместо свободной торговли зерном он должен был обложить французов невыносимыми налогами, пояснял вымышленный Терре, поскольку секрет правительства заключается в неограниченном притеснении людей[373].

Хотя авторы памфлетов сводили разницу между двумя составами правительства к персональному противопоставлению их ключевых игроков, хорошо информированные парижане знали, что эдикт Тюрго ознаменовал глубокий политический сдвиг. Аналогичные перемены уже имели место десятилетием ранее. По сути дела, Тюрго восстановил действие эдикта от 25 мая 1763 года, который снимал любые ограничения на внутреннюю торговлю зерном, за исключением снабжения Парижа, где повышение цен на хлеб иногда вызывало такую ярость, что приводило к беспорядкам, которые описывались формулировкой émotions populaires. До того как состоялся радикальный отход от прежних практик, зерно нельзя было беспрепятственно перевозить из провинции в провинцию, а фермеры и мукомолы не могли напрямую влиять на функционирование этого рынка. Всевозможные посредники, вооруженные исключительными привилегиями, заключали специальные соглашения о хранении и поставках зерна и муки; а когда возникала опасность, что цены на хлеб выйдут из-под контроля, вмешивалась полиция, которая реквизировала запасы и ограничивала рост цен[374].

У полиции и простонародья имелись общие представления об этических пределах в ценообразовании. Парижане придерживались расплывчатого мнения о «справедливой цене» и иногда выражали его во время кризисов с помощью taxation populaire – «народного налогообложения», предполагавшего, что толпа совершает набег на пекарни, где люди хватают хлеб и оставляют за него цену, которую считают справедливой, например 2 су за фунт или 8 су за стандартную четырехфунтовую буханку. В данном случае шли в ход моральные, а не экономические доводы, поскольку люди были убеждены, что имеют право на хлеб по доступной цене, а король как отец народа обязан защитить их от голода. Французы не сталкивались с массовой смертью от голода с последних лет правления Людовика XIV, однако бедняки часто испытывали нехватку продовольствия и постоянный страх перед голодом. Основной составляющей их рациона был именно хлеб. Неквалифицированный чернорабочий, когда ему удавалось найти работу, часто получал всего 20 су в день, а у его жены и детей бывали случайные подработки. Каждый день семья из четырех человек обычно съедала две буханки хлеба весом по четыре фунта. Когда во время серьезных кризисов цена одной буханки достигала 15 су и более, таким семьям приходилось голодать[375]. Майский эдикт 1763 года (формально это была королевская декларация, подтвержденная июльским эдиктом 1764 года) был издан после десяти лет хороших урожаев на большей части территории Франции. Он был зарегистрирован Парижским парламентом, хотя и с некоторыми колебаниями, и не вызвал особого противодействия. Однако из‑за плохих урожаев и нехватки продовольствия к январю 1767 года цена четырехфунтовой буханки хлеба в Париже выросла до 13 су, затем в декабре достигла пика в 16 су и не опускалась ниже 13 су вплоть до лета 1769 года. Парижане не бунтовали, однако с неодобрением говорили о «голодном заговоре» с целью монополизировать торговлю зерном и взвинтить цены до тех пор, пока его не удастся продать с огромной прибылью. В отдельных случаях распространители этих «дурных толков» или «порочных рассуждений», как полиция называла такое неодобрительное ворчание, утверждали, что заговор организовали сам король или его министры с целью расплатиться по долгам, накопившимся во время Семилетней войны. На самом же деле правительство заключило контракт с одной компанией на поставку зерна в Париж в кризисной ситуации, однако это соглашение не принесло облегчения, а когда о нем стало известно, это подтвердило подозрения о вовлеченности короны в заговор[376].

Когда Терре стал генеральным контролером, он отменил закон о свободной торговле 1763 года и восстановил прежние полицейские меры, одновременно учредив административный орган (régie) для создания резервных запасов зерна для Парижа. После трех с половиной лет государственных интервенций Тюрго обратил политику Терре вспять, пообещав в эдикте от 13 сентября 1774 года установить «справедливые и естественные цены» на зерно. Однако свободная торговля не только не привела к снижению цен, но и способствовала столь же серьезным их колебаниям, как в 1767–1768 годах. Эти колебания можно в еженедельном, а порой и в ежедневном режиме отслеживать по данным дневника Арди, который полагал, что цены на хлеб имеют принципиальное значение для самого существования menu peuple («мелкого люда» – ремесленников, лавочников и чернорабочих), хотя как солидный буржуа сам он не ощущал угрозы от их роста.

Восьмого марта 1775 года Арди заметил сигнал опасности: цена четырехфунтовой буханки хлеба в Париже, которая в течение последних десяти месяцев оставалась стабильной на уровне 11 су, выросла до 11 су и 6 денье. 15 марта цена увеличилась до 12 су, что вызвало огромное