Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

смеялся, что был вынужден покинуть зал и назначил еще одно представление на следующий день. Сплетники приписывали авторство пьесы самому Бомарше – эта версия представлялась очевидной, поскольку в «мемуарах» содержалось так много диалогов, что их можно было читать как комедию[331].

Третий «мемуар», появившийся 22 декабря, был признан настолько же лучшим, чем второй, насколько второй превосходил первый. В совокупности, утверждал Арди, они представляли собой «литературное произведение, достойное того, чтобы выйти под одной обложкой и оказаться в библиотеках всего мира». Чтение «мемуара» перед большим скоплением публики состоялось в парижском «Кафе де Фуа» – точнее, это был настоящий перформанс, поскольку у чтеца был громкий голос, которым он продекламировал текст длиной 78 страниц[332]. Новое произведение Бомарше вызвало большой ажиотаж, поскольку вдобавок к очередным насмешкам над его врагами (к тому времени они опубликовали против него еще шесть «мемуаров») выяснилось, что Гезман скомпрометировал себя еще одним скандалом. Используя вымышленное имя и адрес, он выступил в качестве крестного отца ребенка, родившегося у жены некоего пекаря, и не выполнил своего обещания оплатить услуги кормилицы. Распространялись слухи, что именно Гезман был отцом ребенка, и в заключительной части третьего «мемуара» Бомарше осудил своего противника, обвинив его в мошенничестве.

В январе 1774 года, когда Гезман, превратившийся из судьи в подсудимого, предстал перед допросом в связи с предъявленным ему обвинением, Бомарше был «любимцем всего города». Парижане чествовали его как «драгоценного гражданина нации» и «спасителя отечества», покупали гравюры с его изображением и героизировали в популярных стихах:

Dans tes nouveaux écrits, courageux Beaumarchais

Ne lui donne pas de relâche;

En repoussant les traits de la perversité,

Citoyens et rieurs, tout est de ton côté [333].

О храбрый Бомарше, в своих новых сочинениях

Не давай ему спуску;

Отбивая удары порочности,

Граждане и насмешники – все на твоей стороне.

В середине февраля парижане прочли ожидавшийся с нетерпением четвертый «мемуар», который, по оценке «Тайных заметок», оказался самым удачным. Брошюра тиражом в 6000 экземпляров по цене 2 ливра 8 су разошлась за несколько дней[334], а остальные «мемуары» были вновь переизданы. Кроме того, все четыре текста вышли под одной обложкой в виде книг, которые прекрасно раскупались.

В четвертом «мемуаре» присутствовали очередные комические диалоги с мадам Гезман и очередные насмешки Бомарше над его противниками, однако текст приобрел новое звучание. Бомарше писал, что отстаивает свою позицию при помощи «веселости», которая, добавлял он, действительно была главной чертой его характера. И все же дело Гезмана было серьезным не только для Бомарше, но и для всех французов – здесь можно лишь согласиться с его формулировкой: «Мое дело – это дело всех граждан». Тяжба Бомарше привлекла внимание всей нации, которая стала судьей для судей[335]. Бомарше приходилось с уважением относиться к парламенту, которому предстояло вынести решение по обоим делам – по иску Гезмана против Бомарше и по его собственному иску против Гезмана, – однако он использовал свое новое положение, чтобы выставить всю систему в дурном свете.

26 февраля после десяти часов напряженных дискуссий парламент огласил свое решение перед переполненным залом суда. Бомарше и мадам Гезман были приговорены к «порицанию» (blâme), то есть им было вынесено предупреждение, лишавшее их гражданских прав. Для Бомарше это означало утрату нескольких почетных постов и возможности занимать какие-либо государственные должности, а мадам Гезман должна была отдать знаменитые 15 луидоров, которые теперь предназначались на приобретение хлеба для неимущих заключенных. Государственному палачу было предписано разорвать и сжечь «Мемуары» Бомарше за клевету и неуважение к судебной власти. Дело против Гезмана и других лиц было закрыто, фигуранты отделались лишь несколькими небольшими штрафами.

Однако 17 марта парламент осудил Гезмана в рамках отдельного дела, касавшегося его мошеннической роли в качестве крестного отца. Он был отстранен от должности с запретом занимать какие-либо посты в будущем. К тому времени у Гезмана накопилось столько долгов, что кредиторы наложили арест на его мебель, а сам он исчез. Известно, что его отправили в Англию с миссией под вымышленным именем, вероятно, благодаря вмешательству его покровителя, герцога д’Эгийона. Жена Гезмана, которую теперь все знали под прозвищем Мадам Пятнадцать Луидоров, была заточена в монастырь[336].

Бомарше, как мы увидим дальше, также выполнял секретную миссию, которая в конечном счете помогла восстановлению его гражданских прав и отмене решения суда в пользу графа де Лаблаша. Несмотря на то что парламент принял решение не в пользу Бомарше, в глазах публики он оказался победителем и обратил дело против него против самого парламента. В песнях, эпиграммах и афоризмах Бомарше превозносился как герой. В этих словесных свидетельствах отражался и общий подтекст этого дела. Как утверждалось в одном стихотворении, где присутствовала игра со словом blâme (порицание):

Le public seul juge suprême.

Blâme le Parlement lui-même [337].

Лишь публика – высший судья.

Порицание – самому парламенту.

Дело Гезмана не привело к падению судебной системы Мопу, но, с точки зрения публики, окончательно уничтожило ее легитимность. Бомарше добился этого результата, используя тактику, доведенную до совершенства Вольтером и воспетую во французской поговорке, с которой мы уже встречались: «Нужно привлечь смех на свою сторону». Бомарше оказался тем, кто смеется последним, хотя в последующие несколько лет смеху самому придется обороняться.

Глава 17. Король мертв – да здравствует Морепа!

Когда 10 мая 1774 года Людовик XV скончался в возрасте 64 лет, парижане были рады его уходу. По меркам церковных обрядов, умер он «достойно», о чем говорилось и в новостных сообщениях, доходивших до столицы. Хотя королю потребовалась помощь, чтобы перед смертью открыть рот и проглотить облатку, он причастился и получил отпущение грехов впервые почти за три десятилетия. Grand aumonier (великий капеллан), проводивший последние обряды, сообщил, что Людовик выразил сожаление по поводу «недостойного поведения, которое он демонстрировал своему народу»[338]. Однако на людей это не произвело впечатления. Арди отмечал «безразличие» парижан – по контрасту с их смятением, когда в 1744 году король заболел в Меце, и ужасом при попытке убийства короля Дамьеном в 1757 году. Каноник собора Парижской Богоматери подсчитал, что в 1744 году парижане заказали и оплатили 6000 месс за выздоровление короля, в 1757 году – 600 месс, а в 1774 году – только три[339].

Несмотря на то что парижане не проявляли особой привязанности к королю, они понимали, что его смерть была судьбоносным событием, и следили за агонией Людовика по печатным бюллетеням, которые дважды в день вывешивались на входной двери ратуши и перед магазинами в разных районах. Первоначально болезнь короля выглядела как сильное расстройство пищеварения, однако 30 апреля появилось сообщение, что Людовик серьезно заболел оспой. С этого момента бюллетени в мельчайших подробностях информировали парижан о ходе болезни: о появлении гнойничков, температуре тела короля, его пульсе, консистенции его мочи, а также об использовании кровопускающих средств и vésicatoires («шпанской мушки»). В тот же день, 30 апреля, зазвонили два больших колокола собора Парижской Богоматери, возвещая о критическом моменте болезни. Духовенство было созвано для произнесения непрерывных молитв в течение 40 часов. Была открыта гробница св. Женевьевы, покровительницы Парижа. Все театры закрылись, в ресторанах запрещена любая музыка. По кафе и общественным садам рыскали шпики, и многих людей тогда арестовали за непочтительные высказывания. Один человек был заключен в тюрьму после того, как в ответ на слова своего приятеля