Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

собственные пространные записки, Бомарше обращался так, будто речь шла о дуэли: «Ваша очередь, господин Бакулар», «теперь вы, господин Марен», «теперь вы, господин Бертран». Расквитавшись с ними, Бомарше сосредоточился на главной цели – магистрате и мадам Гезман. Чтобы отстаивать свои права в тяжбе против Лаблаша, пояснял Бомарше, ему нужно было попасть на прием к докладчику. Поэтому ему пришлось заплатить 100 луидоров и пробиваться через различных посредников – один сомнительнее другого, – включая лакеев у парадной двери дома Гезманов, которые раз за разом прогоняли его, между тем как время уже поджимало.

Наконец, за два дня до решения суда Бомарше был удостоен краткой аудиенции, перед тем как чета Гезман села ужинать в своем недавно отремонтированном городском особняке. Встреча завершилась безрезультатно, однако Бомарше решил вновь попытать счастье на следующий день, когда мадам Гезман дала понять, что вновь поучаствует в его судьбе в обмен на еще один подарок. Поскольку у Бомарше почти закончились луидоры, он предложил золотые часы, усыпанные бриллиантами, которые доставил Леже. Но даже после этого мадам Гезман настояла, чтобы Бомарше передал еще 15 луидоров в качестве подарка, который она отнесет секретарю своего мужа. Однако, когда Бомарше явился в дом Гезмана, швейцар не пустил его на порог. Бомарше пришлось довольствоваться сообщением, полученным позже через другого посредника: мадам Гезман вернет взятки, если он проиграет дело.

Разумеется, Бомарше проиграл – потому, предполагал он, что Лаблаш, вероятно, смог предложить более щедрую мзду. Тем не менее он получил обратно свои деньги и часы, однако 15 луидоров Бомарше не вернули, и эта сумма стала лейтмотивом трех других его «мемуаров». Секретарь Гезмана уверял, что ему никогда не предлагали этих денег и он в любом случае отказался бы от них. Бомарше утверждал, что мадам Гезман, должно быть, хранила их у себя, однако та отрицала, что получила деньги, и в то же время отказывалась их возвращать. Несмотря на то что 15 луидоров составляли сравнительно небольшую сумму (360 ливров), Бомарше так упорно настаивал на их возвращении, что они стали символом всей жульнической схемы. Эти «пятнадцать луидоров» были разбросаны по всему тексту, написанному Бомарше, и публика повторяла этот рефрен. А поскольку это словосочетание (15 louis) совпадало с именем короля, мишенью получившейся словесной игры выступал парламент Мопу: «Людовик Пятнадцатый его основал – пятнадцать луидоров его уничтожат»[326]. Все это дело, конечно же, выставляло парламент в невыгодном свете, поскольку главной в нем была тема взяточничества, хотя отчасти успех «мемуаров» Бомарше был связан с его мастерством в риторическом хождении по канату. Бомарше составил эти записки, чтобы привлечь на свою сторону общественность, но в то же время они были официальным обращением к парламенту, которому предстояло принять решение по делу, инициированному против Бомарше Гезманом. Таким образом, Бомарше должен был проявить уважение к своим судьям даже несмотря на то, что среди них был его оппонент, и доказать, что мзда, переданная Гезману через его жену, на самом деле не являлась взяткой, поскольку тем самым Бомарше стремился лишь добиться аудиенции, а не повлиять на окончательный вердикт.

Второй «мемуар» появился после «очных ставок», когда стороны имели возможность оспорить показания друг друга. Бомарше направил свои самые резкие выпады против мадам Гезман – и вновь ему удалось сохранить хрупкое равновесие, поскольку он делал вид, что уважает ее как женщину, но в то же время загонял ее в ловушку безвыходных противоречий. Он был сама галантность, она – само смущение, и их противостояние, представленное в виде диалога, превратилось в полнейшую комедию[327].

Для начала Бомарше процитировал первые показания мадам Гезман под присягой, в которых она 16 раз отрицала получение ста луидоров, используя такие формулировки, как «чудовищная ложь» и «отвратительная клевета». Затем он зачитал ее вторые показания, где мадам Гезман сообщила, что Леже оставил для нее луидоры в коробке с букетом цветов, а она хранила их в надежном месте в шкафу. Столкнувшись с очевидным противоречием, она на какое-то время пустилась в бессвязные рассуждения, а затем пояснила, что во время дачи показаний у нее был «критический период», то есть у нее были месячные (хотя в протоколе этого неподобающего термина не было). «Хотите – верьте, хотите – нет, месье, но, по правде говоря, бывают моменты, когда я не знаю, что говорю, когда я ничего не помню; на другой день…» Затем Бомарше добавил сценические ремарки: мадам Гезман перестала смотреть вызывающе и понизила голос, отказавшись от своего оскорбительного тона[328].

Далее Бомарше затронул важнейшую тему о 15 луидорах. Мадам Гезман настаивала, что никогда о них не слышала: «Есть ли смысл предлагать пятнадцать луидоров женщине моего положения? Мне, которая накануне отказалась от сотни!» Но тут она вспомнила, что только что призналась, что получила накануне сотню, и воскликнула: «Ну вот! Конечно, месье, за день до того, как…» (она замолчала, прикусив губу). В этот момент мадам Гезман потеряла самообладание. «Отстаньте, – яростно сказала она, поднимаясь на ноги. – Или я дам вам пощечину… Конечно, я имею какое-то отношение к этим пятнадцати луидорам! А вы своими мерзкими заковыристыми фразочками только пытаетесь сбить меня с толку и вывести из себя; но я, клянусь Богом, больше не произнесу ни слова в ответ»[329].

Спор из‑за 15 луидоров продолжался в том же духе, поскольку мадам Гезман постоянно противоречила сама себе и в конце концов снова прибегла к защите, сославшись на менструацию. Тем временем Бомарше, запутывая ее показания, как истинный джентльмен не уставал восхищаться прекрасным полом и отдавал должное деликатности мадам Гезман, но затем опроверг доводы ее мужа. Гезман убедил Леже написать письмо, скопировав текст, сочиненный самим Гезманом, в котором говорилось, что Леже никогда не передавал взятку мадам Гезман. Однако письмо это было наполнено витиеватыми выражениями, не свойственными Леже, который, по свидетельству его жены, был невеждой (он не смог правильно написать слово signé («подписано»), написав sine перед своим автографом). Позже Леже признался, что Гезман водил его за нос, что его письмо было неправдой и что он действительно передал деньги и часы мадам Гезман. Тем не менее Гезман утверждал, что письмо Леже было подлинным, добавив, что мадам Гезман отвергла взятку «с негодованием и презрением», несмотря на доказательства обратного. Бомарше пришел к выводу, что показания Гезмана были такими же неубедительными, как и показания его жены. Сфальсифицировав доказательства, Гезман обвинил Бомарше во взяточничестве, в то же время отрицая факт получения взятки[330].

Второй «мемуар» Бомарше вызвал у публики еще больший восторг, чем первый. Читатели сочли произведение настолько остроумным и забавным, что едва могли дождаться выхода третьей части и покупали новое издание первой, чтобы собрать всю серию. Наряду с оценкой художественных достоинств текстов Бомарше, читатели признавали, что они наносили серьезный ущерб репутации парламента. Ходили слухи, что несколько магистратов пригрозили уйти в отставку, если Гезман продолжит заседать вместе с ними. Противники Бомарше публиковали собственные «мемуары», но потерпели неудачу. В декабре первые два его «мемуара» в виде пьесы Les proverbes, ou le meilleur n’en vaut rien («Пословицы, или Лучшее ничего не стоит») были представлены перед Людовиком XV, мадам Дюбарри и придворными. Роль Бомарше исполнил Превиль (сценическое имя Пьера-Луи Дюбуса), звезда «Комеди Франсез», а Дюгазон (Жан-Батист-Анри Гурго), известный своими комическими ролями, сыграл мадам Гезман, уморительно извиваясь и гримасничая в момент рассуждений о менструации. Говорили, что король так сильно