Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

de la cour de France («Броненосный газетчик, или Скандальные сюжеты из жизни французского двора») (1771) Моранд сократил сведения, полученные от информаторов во Франции, до анекдотов в виде коротких абзацев, которые он связывал без определенного порядка, так что текст читался как последовательность новостных сообщений. На иллюстрации, помещенной на фронтисписе, Моранд предстает журналистом, который обстреливает из пушек сильных мира сего, а те отвечают в виде lettres de cachet (внесудебных ордеров на арест), которые не способны пробить его бронированные доспехи. В одной из историй, опубликованных Морандом, говорилось, что мадам Дюбарри заразила короля венерической болезнью, в другом – что она удерживала его в своей власти, используя уловки, которым научилась в бытность куртизанкой, а в третьем – что она покровительствовала своим бывшим коллегам в борделях, приказывая полиции держаться от них подальше. Парижане были шокированы наглостью этого очернительства, особенно если учесть, что основная часть грязи выплеснулась на короля[299]. Трудно сказать, нанесло ли это серьезный ущерб уважению людей к монарху, ведь они уже привыкли к слухам о прошлом мадам Дюбарри. Нувеллисты сообщали о том, что она была проституткой, так, будто это был общеизвестный факт[300], а одна имевшая широкое хождение эпиграмма превращала сей факт в полусерьезную шутку:

France, tel est donc ton destin,

D’être soumise à la femelle!

Ton salut vint de la pucelle,

Tu périras par la catin [301].

Таков уж твой, Франция, удел —

Подчиняться женщинам!

Спасение твое пришло от девы [Жанны Д’Арк],

А гибель ждет тебя от шлюхи [Дюбарри].

Полиция расценила сочинение Моранда как подстрекательство к мятежу. Для его похищения был направлен агент, переодетый продавцом зонтиков (ведь утверждалось, что в Лондоне часто идут дожди). Однако эта попытка потерпела позорную неудачу и спровоцировала появление еще одного пасквиля – Diable dans un bénitier («Дьявол в кропильнице»[302]), в котором осуждалось злоупотребление полиции властью. Затем Моранд приступил к написанию полномасштабной биографии фаворитки короля под названием Vie privée d’une femme publique («Частная жизнь одной публичной женщины»), которую, как затем выяснилось, он использовал для шантажа французского правительства в 1774 году[303].

Более серьезные пропагандистские сочинения, как правило, писали юристы, которые были в состоянии изложить правовые аргументы против государственного переворота Мопу. В памфлете Le Maire du Palais («Первый министр») (1771), авторство которого приписывается адвокату Атанасу-Александру Клеману де Буасси, были заново представлены доводы парламента касательно Марсова поля, а затем звучало осуждение Мопу как «врага нации», которого следует отстранить от должности и судить за lèse-majesté (оскорбление величества). Несмотря на то что это сочинение представляло собой длинный и бессвязный текст, оно читалось как пасквиль, закамуфлированный под диссертацию об основных законах королевства[304]. Арди счел его убедительным, а по поводу вышедшего в 1771 году продолжения под заголовком Réflexions générales sur le système projeté par le Maire du Palais pour changer la constitution de l’Etat («Общие соображения о системе, предложенной в сочинении „Первый министр“ для изменения устройства государства») говорилось, что оно настолько мощно передает патриотический пыл, что тронет самых холодных читателей[305]. Ги-Жан-Батист Тарже, на тот момент один из самых известных французских адвокатов, в своем не менее убедительном трактате Lettres d’un homme à un autre homme («Письма от одного господина к другому») (1771) также упоминал франков, бивших в щиты во время народных собраний. Но при этом он связывал историческое развитие основных законов Франции с «нерушимыми правами человечества» и, в частности, с «правами народа». Парламент, заключал Тарже, выступал от имени нации, сопротивляясь произволу короля, но лишь сама нация, собравшись в Генеральных штатах, имела право давать согласие на введение новых налогов[306].

Последний жанр – подпольные журналы и информационные листки – переводил теоретические аргументы на язык улицы, рассказывая о событиях и приправляя их анекдотами, текстами песен и bons mots (остротами). Наиболее значимые рукописные газетки (nouvelles à la main), циркулировавшие с ноября 1770 года по апрель 1775 года, были опубликованы в 1776 году в виде семитомного сборника под названием Journal historique de la révolution opérée dans la constitution de la France par M. de Maupeou, chancelier de France («Ежедневная хроника переворота, осуществленного в устройстве французской монархии г-ном де Мопу, канцлером Франции»). Автором этих текстов был Матье-Франсуа Пидансэ де Меробер, маргинальный литератор, в то время заодно выступавший главным сочинителем «Тайных заметок». В обоих упомянутых источниках нередко обнаруживаются одни и те же статьи, причем слово в слово, но если в «Тайных заметках» собиралось все самое интересное, что происходит в Париже, то автор «Ежедневной хроники» концентрировался на событиях, которые он именует переворотом – то есть революцией – Мопу. Эти события освещались в «Ежедневной хронике» невероятно подробно: нередко за один день публиковалось с полдюжины статей – и рассматривались с точки зрения «патриотической партии», светских сторонников Просвещения, которые не испытывали особой симпатии к парламенту, но питали отвращение к деспотизму. В результате читатели могли получать текущие комментарии к происходящему, следя за событиями изо дня в день.

В некоторых выпусках «Ежедневной хроники» демонстрировалось, как события, происходившие в пределах парламента, распространялись на другие районы города. Например, 22 марта 1771 года сообщалось о проведении ежегодной церемонии, известной как «Редукция Парижа» (Réduction de Paris) в память о признании парижанами Генриха IV как новообращенного в католичество короля Франции[307]. По этому случаю многочисленные шествия в центре города всегда привлекали толпы людей. Согласно стандартному протоколу мероприятия, процессия соборных каноников в сопровождении четырех женских монашеских орденов направлялась из собора Нотр-Дам в часовню монастыря Великих Августинцев, где должна была пройти торжественная месса. К ним присоединялась делегация официальных лиц из Ратуши и магистратов из суверенных судов, которым, облаченным в красные мантии, полагалось идти от Дворца правосудия в установленном порядке: парламент (в тот момент состоявший из должностных лиц, назначенных Мопу), Chambre des comptes (Счетная палата, отвечавшая за королевские финансы) и Cour des aides (Высший податной суд). 22 марта вдоль улиц выстроилось необычайно большое количество солдат и полицейских, которые сдерживали толпу, пришедшую посмотреть на шествия и посетить мессу. Прибывшие магистраты, назначенные Мопу, заняли в верхнем ряду хоров места, которые были отведены для парламента. После того как в зал вошли члены Счетной палаты, ее председатель взглянул на хоры и спросил у церемониймейстера: «Кто эти господа?» «Парламент», – последовал ответ. «Парламент находится в ссылке, – парировал председатель. – Мы не признаем этих господ членами парламента», – после чего вывел членов своей палаты в другую дверь. То же самое проделали члены Высшего податного суда (который еще не был упразднен), отказавшиеся сидеть в присутствии нового парламента и покинувшие монастырь через тот же вход, которым они прибыли. За этим последовала большая суматоха. Кто-то опрокинул большую свечу, один монах уронил крест, а балкон над хорами пришлось очистить от публики, бросавшей мусор в назначенных Мопу магистратов. Пока продолжалась месса, две группы мятежных магистратов прошли строем обратно в свои кабинеты во Дворце правосудия, где приняли резолюции, отрицающие легитимность судей, поставленных Мопу. Во дворце их приветствовала большая толпа, кричавшая: «Здесь еще есть граждане! Здесь все еще есть французы!» Для города, где парады и различные ритуалы привлекали внимание публики, провал столь масштабной церемонии стал важным событием – по сути, отмечал Арди в своем дневнике, «это событие должно занять свое место в истории нации»