Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

В пасквилях настолько часто повторялись одни и те же темы, а их авторы заимствовали материал друг у друга, что они сливались в общую массу, образуя единое литературное пространство. Как уже отмечалось, ключевым повествовательным элементом таких сочинений выступали короткие эпизоды – так называемые анекдоты. В XVIII веке это понятие обозначало события, которые действительно имели место, но не упоминались в общедоступных сообщениях, или, согласно определению Dictionnaire de l’Académie française («Словаря Французской академии»), были некой «тайной составляющей сюжета, о котором умолчали предшествующие историки»[357]. В те времена анекдоты отнюдь не воспринимались ненадежным источником, как мы понимаем их сегодня, – в них видели цельные фрагменты информации, которые можно было изъять от одного текста и включить в другой, как кусочки мозаики. Анекдоты появлялись как сплетни, затем обнаруживались в новостных листках и памфлетах, после чего настолько широко перемещались из одной книги в другую, что закреплялись в коллективной памяти[358].

Признаюсь, что следующее утверждение невозможно доказать, однако я полагаю, что разнообразный политический фольклор возникал вокруг эпизодов, известных огромной массе публики. Например, многие парижане – чуть ли не «весь Париж» – знали анекдот об одном инциденте в «малых апартаментах» Версаля, где Людовик XV любил уединяться с мадам Дюбарри. Король часто развлекался тем, что сам варил себе кофе. Однажды, когда он отвлекся, кофе стал переливаться через край посуды, и мадам Дюбарри крикнула: «Эй! Франция, берегись, твой кофе убегает»[359]. Этот анекдот не требовал комментариев. Наглядно подчеркивая вульгарность королевской любовницы, он запечатлел то, что многие воспринимали как унижение монархии[360]. В еще одном анекдоте Людовик признавался одному из своих приближенных, герцогу де Ноаю, что после близости с мадам Дюбарри он испытывал удовольствие, о котором раньше и не подозревал. «Сир, – отвечал герцог, – дело в том, что вы никогда не бывали в борделе»[361].

А пока пасквили подпитывали представление публики о порочности высших эшелонов власти, философские трактаты ставили под сомнение легитимность системы на теоретическом уровне. 30 июня 1775 года парламент постановил, что государственный палач должен сжечь два анонимных произведения: Catéchisme du citoyen («Катехизис гражданина»), автором которого считается радикально настроенный адвокат Гийом-Жозеф Сэж, и L’Ami des lois («Друг законов»), приписываемое еще одному адвокату, Жаку-Клоду Мартену де Мариво. Эти произведения были опубликованы уже после падения Мопу, но также принадлежали к «патриотической» литературе, которая защищала парламент, выступая против переворота, организованного канцлером. Экземпляры обеих работ действительно были направлены в восстановленный парламент в надежде, что он приветствует такую поддержку. Однако Антуан-Луи Сегье, старший обвинитель парламента, осудил их в своей пламенной речи, а на общем собрании палат эти тексты были объявлены подстрекательским деянием против власти короля[362].

Подобно трактатам Лепэжа и Мея, оба сочинения представляли доводы в пользу ограничения власти короля и указывали на исторические прецеденты, восходящие к народным собраниям франков. В то же время авторы выстраивали свою аргументацию вокруг абстрактных концепций, почерпнутых непосредственно у Руссо. Ссылаясь на отдельные фрагменты его трактата «Об общественном договоре», они утверждали, что именно общественный договор делегирует суверенитет народу, что суверенитет выражается общей волей и категорически не подлежит отчуждению или разделению. Оставаясь носителем законодательной власти, народ возложил на правительство исполнительные функции, и, если правительство нарушает общую волю, оно перестает быть легитимным и даже может быть свергнуто. Король Франции, «администратор», который действует в качестве исполнительной власти и наделен полномочиями французским народом, не может взимать налоги без его согласия. Для этого ему придется созвать Генеральные штаты, которые будут выступать от имени нации точно так же, как древние собрания на Марсовом поле. Сочинение «Друг законов» представляло собой лишь 32-страничную брошюру, однако «Катехизис гражданина» разрабатывал эту аргументацию в рамках полноценного политического трактата, включавшего требования свободы печати и отмены lettres de cachet (ордеров на внесудебные аресты). Автор этого текста с уважением говорил о парламентах как об оплоте против деспотизма, но при этом рассматривал их в качестве ветви исполнительной власти, определяя последнюю как «аристократическую монархию». Напротив, с нацией в «Катехизисе гражданина» отождествлялось третье сословие, а «класс плебеев» заслуживал сочувствия. Этот трактат был посвящен кризису 1771 года, однако в 1788 году он выдержит три переиздания. Его появление сигнализировало о том, что одной из составляющих политических дискуссий стал радикальный руссоизм[363].

Несмотря на то что идеологическая атмосфера оставалась напряженной, новый король воспользовался доброжелательным отношением публики, которое сопутствовало его вступлению на престол. 11 июня 1775 года легитимность Людовика XVI была подтверждена тщательно срежиссированной церемонией коронации в Реймсе, а три дня спустя он прибег к своей чудотворной силе, прикоснувшись к 2400 страдавшим золотухой[364]. Однако защитный покров харизмы не избавил короля от неприятных слухов, которые продолжали бродить по Версалю. В июле 1774 года по Парижу разнеслась весть, что на тарелке короля была оставлена записка с предупреждением: «Сир, остерегайтесь королевы». Утверждалось, что в салфетку Людовика были подложены и другие записки с нападками на королеву. Сплетники приписывали их «заговору», возглавляемому тетками короля, мадам Аделаидой и мадам Луизой[365], и духовными лицами, которые хотели отдалить Людовика от Марии-Антуанетты. Вбивая клин в королевскую чету, они якобы рассчитывали подчинить себе Людовика и создать возможности для возвращения иезуитов, потому и поддерживали скандальные толки о нравственном облике Марии-Антуанетты. Согласно одному слуху, на рассвете ее видели возвращающейся со свидания с любовником, и эта информация легла в основу пасквильного сочинения La Belle Aurore («Прекрасная Аврора»). Сообщалось, что его предполагаемый автор, некий аббат Мерсье, был арестован полицией, а также была обнаружена секретная типография, которая его напечатала[366].

Нет никаких свидетельств того, что эти слухи серьезно подорвали уважение парижан к королеве, однако именно они выступили в качестве первой порции скандальных известий, которые будут преследовать Марию-Антуанетту на протяжении всего правления Людовика XVI. Сам же король, в отличие от своего деда, не пострадал от подобной клеветы, однако в силу его безупречных моральных устоев о нем ходили сплетни противоположного толка: он якобы был неспособен произвести на свет потомство. К концу 1775 года, когда Людовик находился в браке уже пять с половиной лет, но так и не смог стать отцом наследника престола, распространились слухи, что эта проблема связана с дисфункцией королевского полового члена. Утверждалось, что единственной надеждой на появление дофина было хирургическое вмешательство[367].

Впрочем, какое бы беспокойство ни проявлялось о короле, больше всего парижан волновало то, как прокормить свои семьи. 13 сентября 1774 года Тюрго ввел свободную торговлю зерном и не стал вмешиваться, чтобы остановить рост цен на хлеб. Стандартная буханка весом четыре фунта [1,8 килограмма], которая стоила 11 су, подорожала до 13 су 6 денье. Жалобы на это были настолько сильны, что на рынках пришлось выставить дополнительную охрану. Вскоре после коронации Людовика XVI был арестован некий человек, заявивший: «Ну что ж! Церемония состоялась, а хлеб не подешевел! Стало быть, король, вероятно, хочет, чтобы его убили»[368]. К тому же распространялся слух, будто один из самых доверенных слуг короля дал ему несколько откровенных советов относительно настроений народа: «Сир, что бы вы ни делали, – якобы сказал этот человек, – они никогда не будут любить вас, пока хлеб стоит дорого»[369]. Для парижан связь между их чувствами к королю и ценами на хлеб была самоочевидной. Демонстрацией