Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

несовместимость его образа действий с традиционными полисными принципами, демократическими и олигархическими в равной степени, имела своим следствием рано развившееся в обществе подозрение. К Алкивиаду стали относиться с недоверием все — демократы в такой же степени, как и олигархи.

Это таило в себе угрозу изоляции, и действительно, дважды в своей жизни Алкивиад оказывался в положении третьего лишнего. Первый раз — в 415 г., когда при разборе дела святотатцев против него объединились и демократы, и олигархи, и беспринципные демагоги, тогда разыгрывавшие из себя приверженцев демократии, а позднее ставшие вождями олигархии Второй раз — в 407 г., когда, после поражения при Нотии, отставленный демократами и ненавидимый олигархами, он должен был окончательно отказаться от политической деятельности на родине. Справедливо замечание В.Фишера: “Как раз тем, что он, по правде сказать, не принадлежал ни к какой партии, он главным образом и подготовил себе свое падение”.[20]

Правда, для политика такого типа всегда оставался выход: используя свой авторитет и популярность, апеллируя к народной массе и опираясь на преданных друзей и войско, он мог попытаться прямо взять власть в свои руки и таким образом стать над обеими традиционными группировками в полисе. Однако ни в 415, ни даже в 407 г. Алкивиад не сделал такого шага, и этим в конце концов обрек себя на политическую смерть.

Политическая беспринципность Алкивиада с точки зрения традиционных полисных представлений не исключала, однако, того, что в своем роде он был замечательным политиком, в котором государство часто испытывало огромную нужду. Исключительная ситуация военных лет, ставшая в условиях затянувшегося афино-пелопоннесского конфликта едва ли не нормой, постоянно требовала исключительных решений и исключительных же методов действия. И хотя это может показаться парадоксом, но именно в беспринципности Алкивиада, в беззастенчивом использовании им любых методов и средств, если они оказывались пригодными для достижения цели, в его порывистой энергии, освобожденной от пут традиции, часто заключался секрет его поразительных успехов в такой ситуации, где политик традиционного типа был обречен на бездействие или даже на поражение.

Можно указать здесь на беспрецедентные последствия сложной политической игры, которую Алкивиад вел в 421–418 гг. с целью возобновления решающего наступления на Спарту, и которая привела, впервые в истории афино-спартанского противостояния, к созданию в самом Пелопоннесе антилакедемонской коалиции, открыв возможность непосредственного нападения на Спарту. Когда же эта попытка окончилась неудачей (не по вине Алкивиада), неуемная энергия молодого честолюбца нашла скоро выход в организации грандиозной Сицилийской экспедиции, открывшей перед афинской политикой невиданные горизонты и создавшей новые перспективы в ведении войны (415 г.). Конечно, сама идея похода в Сицилию не была изобретением Алкивиада. Задолго до этого, в 427 и 425 гг., афиняне уже организовывали предприятия подобного рода. Однако Алкивиаду этот своеобразный Drang nach Westen был обязан своим размахом, ясностью поставленной цели и грандиозностью замысла в связи с общей переориентацией политики и войны. Позднее, в сложной ситуации 411–408 гг., когда Афины находились уже на грани поражения, энергичные действия вновь возглавившего афинский флот Алкивиада вернули афинянам контроль над проливами, укрепили их общее положение на море и вселили в их ослабевшие души новые неожиданные надежды.

Что во всех этих действиях Алкивиада подхлестывала прежде всего жажда личной славы и возвышения, это не снижает значения самих этих несомненно выдающихся свершений. Между тем, как раз то, что еще, помимо честолюбия и эгоизма, порицали его политические противники, — его молодость и безрассудство — как раз это, он мог это с полным правом подчеркнуть, и было одной из главных причин его поразительных успехов.

Понятно, что эти успехи Алкивиада создавали ему невероятную популярность, особенно среди воинов и в массе простого народа. В промежутке между Никиевым миром и Сицилийской экспедицией (421–415 гг.) его авторитет непрерывно возрастал и достиг своей кульминации к 416–415 гг., что нашло отражение косвенным образом в проведении остракизма в 416 г., а более непосредственно в ответственном и почетном назначении Алкивиада одним из трех стратегов-автократоров, на которых возлагалось руководство Сицилийской экспедицией.

Алкивиад сам сильно содействовал росту своей популярности щедростью и великолепием своих литургий, блеском своих выступлений и побед на общегреческих празднествах — Олимпийском и Немейском. Этому же служила осуществлявшаяся им пропаганда собственных триумфов с помощью соответствующих, созданных по его заказу, художественных произведений. Так, Эврипидом был сочинен эпиникий в честь его победы в Олимпии, а художником Аристофонтом была написана картина в память другой его победы — на Немейских играх. Алкивиад был изображен здесь сидящим на коленях у Немеи — богини-покровительницы священной местности Немеи.

Все это — и действительные успехи, и искусная пропаганда их с помощью самых разнообразных средств — создавало вокруг Алкивиада героический ореол. Сограждане в массе своей восхищались им, прочие греки относились к нему с уважением, а раболепному пресмыкательству афинских союзников вообще не было предела.

Тяжкие потрясения, которые афинянам пришлось испытать после 415 г., не подорвали этой тенденции. Наоборот, чем тяжелее складывалась обстановка, чем менее способными оказывались органы власти и государственные руководители традиционного типа справиться с растущими трудностями, тем больше надежд масса народа склонна была возлагать на необычайные способности Алкивиада, содействуя таким образом рождению культа его личности.

Разумеется, нельзя закрывать глаза на то, что боульшая часть свидетельств о необычайно большой роли и необычайно высоком авторитете Алкивиада исходит от позднейпих авторов, склонных в духе своего времени преувеличивать значение отдельной личности. С такой именно тенденцией мы сталкиваемся уже у проникнутого предмонархическими настроениями Исократа. Затем через посредство выпедпих из пколы Исократа историков Эфора и Феопомпа эта тенденция была усвоена и более поздними писателями — Диодором, Плутархом, Корнелием Непотом, Юстином (Помпеем Трогом).

Однако несомненно, что в случае с Алкивиадом начало таким воззрениям было положено еще при жизни самого героя и не чем иным, как стихийно складывавшимся настроением общества. Замечательно, что отражение такого настроения мы находим уже у Фукидида, писателя, современного Алкивиаду и, в отличие от более поздних авторов, не склонного еще подчеркивать значение отдельной личности. Рассказывая о политических распрях у афинян в 411 г., Фукидид отмечает благотворную, спасительную роль Алкивиада, который своим вмешательством предупредил открытое выступление демократически настроенного флота на Самосе против закрепившихся у власти в Афинах олигархов и таким образом спас афинский народ от братоубийственной войны, а афинское государство — от неминуемой гибели. Позднее именно этот эпизод был использован Исократом в речи “Об упряжке” для совершенно уже безудержного прославления Алкивиада как всеобщего посредника, умиротворителя и спасителя.

Другие несомненно надежные свидетельства энтузиастического отношения современников и сограждан к Алкивиаду находим мы у Ксенофонта, который рассказывает о характерной гордости солдат Алкивиада, привыкших под его водительством одерживать