Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

победы и не желавших поэтому смешиваться с воинами, служившими под началом других, менее удачливых командиров (Ксенофонт. Греческая история, I, 2, 15 сл.). Тот же Ксенофонт рассказывает о всеобщем возбуждении, вызванном в Афинах состоявшимся, наконец, летом 407 г. возвращением Алкивиада из изгнания, в котором он находился с 415 г. (там же, I, 4, 8 сл.). Ксенофонт сдержан в своем описании, однако его рассказ можно дополнить рядом деталей, которые сообщают, основываясь главным образом на свидетельствах Эфора и Феопомпа, позднейшие писатели Диодор, Плутарх, Корнелий Непот и др.

Итак, по единодушному свидетельству древних авторов, в тот день для встречи прославленного полководца и победоносного войска в Пирей сошлись чуть ли не все жители Афин. Всех в особенности тянуло посмотреть на Алкивиада, и хотя не было недостатка в таких, которые видели в Алкивиаде виновника всех прошлых бед и вообще относились к нему с подозрением, большинство было настроено весьма доброжелательно. А когда Алкивиад сошел на берег, эта доброжелательность превратилась в восторг. Алкивиада осыпали приветствиями, увенчивали лавровыми венками и тениями (головными повязками), удостаивая его, таким образом, награды, которая обычно полагалась атлетам — победителям на общегреческих празднествах, но которую с некоторых пор стали переносить и на удачливых полководцев.

В данном случае дело, конечно, не ограничилось стихийным поднесением венков и лент. После выступлений Алкивиада на заседании Совета Пятисот и в народном собрании наэлектризованный его речами афинский народ декретировал ему невероятные почести: ему были компенсированы материальные потери, вызванные конфискацией имущества после заочного осуждения в 415 г.; жрецы Эвмолпиды и Керики должны были снять с него наложенные ранее проклятия, а стелы с вырезанными на них текстами осуждения и проклятий были брошены в море. Он был награжден золотыми венками, и наконец, как выражение господствующего убеждения в том, что он один в состоянии восстановить былую мощь государства, Алкивиад был назначен главнокомандующим всех вооруженных сил на суше и на море Подчеркнем это беспрецедентное, по-видимому, назначение Алкивиада стратегом-автократором sine collegis. Правда, затем, кроме Алкивиада, были избраны еще два стратега, но их полномочия были ограничены: они были избраны с согласия Алкивиада в качестве его помощников по командованию сухопутными войсками.

Во всем этом нельзя не видеть свидетельства большой популярности и авторитета, которыми Алкивиад вновь пользовался среди своих сограждан-афинян. Впрочем, авторитет Алкивиада был необычайно велик и за пределами Афин, и отовсюду ему оказывали самые высокие знаки внимания. Так, самосцы, очевидно в пору наибольших успехов Алкивиада в морской войне у побережья Малой Азии, почтили его бронзовой статуей, которую они поставили в святилище наиболее уважаемой у них богтни Геры. Всеобщий взгляд на Алкивиада как на наиболее авторитетную фигуру среди афинских военачальников и даже, более того, как на самостоятельную политическую величину превосходно выразил персидский сатрап Фарнабаз, который, заключив в отсутствие Алкивиада договор с афинскими стратегами (под Калхедоном в 408 г.), настоял затем на том, чтобы этот договор был скреплен еще и клятвою Алкивиада, и обменялся с Алкивиадом особыми заверениями в верности, независимо от общей клятвы, которую они принесли в официальном порядке (Ксенофонт. Греческая история, I, 3, 8 — 12).

Что касается Афин, то здесь популярность Алкивиада в летние месяцы 407 г. непрерывно возрастала и достигла своей кульминации в тот момент, когда ему удалось во время очередных празднеств в честь Деметры и Коры счастливо провести торжественную процессию в Элевсин и обратно по суше, что уже давно не удавалось афинянам ввиду вражеского присутствия в Декелее. После этого, пишет Плутарх, “Алкивиад и сам возгордился, и войску внушил надменную уверенность, что под его командою оно непобедимо и неодолимо, а у простого люда и бедняков снискал поистине невиданную любовь: ни о чем другом они более не мечтали, кроме того, чтобы Алкивиад сделался над ними тираном, иные, не таясь, об этом говорили, советовали ему презреть всяческую зависть, стать выше нее и, отбросив законы и постановления, отделавшись от болтунов — губителей государства <..>, действовать и править, не страшась клеветников. Какого взгляда насчет тирании держался сам Алкивиад, нам неизвестно, но наиболее влиятельные граждане были очень испуганы и принимали все меры к тому, чтобы он отплыл как можно скорее: они неизменно одобряли все его предложения и, между прочим, подали голоса за тех лиц, каких он сам выбрал себе в товарищи по должности” (Плутарх. Алкивиад, 34, 7 — 35, l).

Этот отрывок — замечательное свидетельство того, насколько тогдашняя ситуация в Афинах была чревата тиранией. Достоверность рассказа не вызывает сомнений: он основан, по всей видимости, на свидетельствах какого-то хорошо осведомленного историка — Эфора или Феопомпа — и находится в соответствии как с общим характером обстановки, так и со всегдашним отношением афинян к Алкивиаду. Действительно, в глазах афинян Алкивиад всегда — а тогда, конечно, более чем когда-либо — был наиболее вероятным кандидатом в тираны. Целый ряд античных авторов свидетельствует об опасениях, которые внушал на этот счет своим согражданам Алкивиад — как своим вызывающим поведением в личной жизни, так и особенным, необычайным характером своей политической деятельности. Об этом писал уже современник Фукидид. В сицилийском логосе, разъясняя наперед ненормальный характер отношений, сложившихся между полководцем и народом, он отмечал: “Большинство афинян испугалось крайней распущенности Алкивиада в его личной жизни и его широких планов во всем том, что он делал в каждом конкретном случае; опасаясь стремлений Алкивиада к тирании, они стали во враждебные к нему отношения ” (Фукидид, VI, 15, 4).

С той же точки зрения, т. е. имея в виду поведение Алкивиада в личной жизни и в политике, оценивает характер Алкивиада Плутарх, подчеркивая, какие сильные опасения внушал он своими экстравагантными выходками части афинских граждан: “Видя все это, почтенные граждане негодовали и с омерзением отплевывались, но в то же время страшились его презрения к законам и обычаям, угадывая в этом нечто чудовищное и грозящее тиранией” (Плутарх. Алкивиад, 16, 1–2). И несколько ниже, после ряда новых примеров: “Но людям пожилым и это было не по душе: всё это, твердили они, отдает тиранией и беззаконием” (там же, § 7).

Замечательно, что распространенность таких подозрений признает и защитник Алкивиада Исократ, но, разумеется, лишь для того, чтобы сразу же опровергнуть их. “Многие из граждан, — заявляет в речи „Об упряжке" Алкивиад Младший, — относились к нему (Алкивиаду. — Э. Ф.) с предубеждением, считая, что он замышляет стать тираном. При этом они исходили не из его поступков, а из простого предположения, что дело это — предмет желаний для всех, свершить же его более всего в состоянии мой отец” (Исократ, XVI, 38).

Впервые эти общие опасения вылились в