Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

Но особенно показательным в интересующем нас отношении было правление Тридцати, которое de facto было уже не чем иным, как корпоративной тиранией. Все существенные черты, которые обычно ассоциируются в нашем представлении с тиранией, были здесь налицо: приход к власти при прямой поддержке извне (спартанцами во главе с Лисандром), правление вопреки законам страны и воле граждан; понятная поэтому и в дальнейшем ориентация на чужеземную помощь и прямая опора на присланный внешними покровителями гарнизон; разоружение большей части народа; правление в обстановке полнейшего произвола, при отсутствии для граждан каких бы то ни было конституционных гарантий; массовый террор, сопряженный с удовлетворением самых низменных страстей — чувства мести и жажды обогащения на чужой счет; наконец, характерная для правителей такого рода забота о подыскании себе, на случай возможного свержения, какого-либо убежища за пределами своего города (Тридцать приготовили себе такое убежище в Элевсине).

3. Критий

В облике самого видного из Тридцати, поэта, софиста и политика Крития,[22] отчетливо выступают те же черты, что и у Алкивиада, только в более суровой и беспощадной обнаженности: то же огромное честолюбие, те же безмерный эгоизм и откровенно циническое отношение как к праву, так и к создавшим его людям, наконец, та же политическая беспринципность, делавшая для него, афинского аристократа, возможным не только участвовать в олигархичском правлении Четырехсот, но и заигрывать затем с демократией, в бытность свою в изгнании подстрекать к бунту фессалийских пенестов, а затем у себя на родине снова участвовать в антидемократическом движении, вносить предложение о возвращении из изгнания Алкивиада, а затем добиваться его смерти от лакедемонян. Однако этим именно он и отличался от Алкивиада — степенью пренебрежения к общественному мнению, неукротимостью и жестокостью в борьбе за власть.

Как политик Критий проявил себя главным образом во время правления Тридцати. Тогда стало ясно, что, несмотря на свою принадлежность к аристократии, свои проолигархические и проспартанские симпатии, он был личностью сугубо тиранического плана, политиком, который в содружестве с небольшой группой себе подобных осознанно и безжалостно добивался подчинения всего общества своей воле. В этой связи отметим, что столкновение Крития с другим видным членом Тридцати Фераменом было выражением не столько разногласий между двумя олигархическими направлениями — крайним и умеренным, — сколько несовместимости двух взаимоисключающих принципов — тиранического и полисного. Современники, а возможно и сами действующие лица этой трагедии отдавали себе в этом отчет. У Ксенофонта Критий следующим образом отвечает Ферамену на его возражения против политики массового террора: “Честолюбивые люди должны стараться во что бы то ни стало устранить тех, которые в состоянии им воспрепятствовать. Ты очень наивен, если полагаешь, что для сохранения власти за нами надо меньше предосторожностей, чем для охранения всякой иной тирании: то, что нас тридцать, а не один, нисколько не меняет дела” (Ксенофонт. Греческая история, II, 3, 16).

Высказанное таким образом убеждение не было простой фразой; оно подкреплялось соответствующей политикой, жертвами которой становились отнюдь не только демократы, но и зажиточная и знатная верхушка города, так что, по свидетельству современника, многие граждане с недоумением и ужасом спрашивали себя: что же это за власть (там же, § 17)? Развернутая критика этой политики дается у Ксенофонта в речи Ферамена, критика именно с позиций олигарха, возмущенного тем, что репрессии обрушивались не только на народную массу и ее вождей, но и на аристократическую часть граждан, подрывая таким образом эту естественную для олигархического режима опору. Отмежевываясь от такой политики, которая ничего общего не имела с его представлениями об идеальном олигархическом строе, Ферамен предъявлял Критию обвинение в осуществлении именно тиранического правления.

Это сходство с тиранией, которое ставили в упрек руководимому Критием правительству принципиальные олигархи типа Ферамена, и которое, если верить Ксенофонту, не отрицал и сам глава нового режима, естественно воспринималось находившейся с самого начала в оппозиции демократией как безусловное тождество. С точки зрения демократов борьба с режимом Тридцати была равнозначна борьбе с тиранами. Позднее победившая демократия дала этому официальное выражение: инициаторы открытого выступления против Тридцати были удостоены высоких наград, а смысл их подвига был кратко изложен в следующих знаменательных стихах:

Древний афинян народ даровал им награды за доблесть.

Первыми эти мужи подняли нас на борьбу.

С риском для жизни они сбросили иго тиранов,

Грубо поправших закон, правивших волей своей.

(Эсхин, III, 187 и 190)

Это, можно сказать, общее мнение о тираническом характере правления Тридцати нашло соответствующее отражение и в древней литературе, в частности, в тех терминах, которые использовались писателями для обозначения этого режима. Так, уже Ксенофонт называл правление Тридцати тираническим, причем не только устами Ферамена, чей взгляд совершенно совпадал с его собственным, но и в своей авторской речи (см., например: Греческая история, II, 4, 1 и др.). А для самих Тридцати наряду с обычным у современников обозначением «Тридцать» в литературе довольно рано, уже в IV в., появилось и «Тридцать тиранов» (см.: Аристотель. Риторика, II, 24). Это обозначение было усвоено и Эфором (см.: Диодор, XIV, 2, 1 и 4; 32, 1 и 2) и, очевидно, в значительной степени благодаря ему позднее вошло во всеобщий обиход.

Рассмотренные выше примеры ясно свидетельствуют о росте антиполисных тенденций в политической жизни Афин конца V в. В выступлении Алкивиада, в деятельности тех, кто возглавил антидемократические режимы Четырехсот и Тридцати, мы видим выход освобождавшейся из-под контроля полиса энергии индивидуума. И если в возвышении Алкивиада чувствовалась угроза тирании, то в режимах Четырехсот и Тридцати эта угроза оказалась до известной степени материализованной.

Осознание гражданами крайней опасности, которую представляли для полисного, демократического строя эксцессы такого рода, должно было найти выражение в усилении на будущее соответствующих контрольных мер. И действительно, подобно тому, как неприятный опыт со старшей тиранией подсказал афинянам идею остракизма, так еще более неприятные переживания, связанные с господством Четырехсот и Тридцати, содействовали укоренению и расширению практики исангелии, посредством которой можно было в чрезвычайном порядке обжаловать и покарать любое, с точки зрения существующего строя, нелояльное действие. С помощью этой и иных мер афинская демократия сумела обезопасить себя от повторения неприятных опытов с тиранией еще по крайней мере на три четверти века, вплоть до крушения государственной самостоятельности Афин во времена диадохов.

Глава 10. Диктатура (тагия) Ясона в Ферах

Фессалия, область на северо-востоке Эллады, несмотря на удаленность от центра греческого мира, каким бесспорно являлись Афины, издавна играла заметную