Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

Алкивиад, как, впрочем, и любой аристократ, занимавшийся активной политической деятельностью, всегда располагал группой ближайших приверженцев. Их поддержка обеспечила ему первые успехи на политическом поприще, возможность рискованной игры во время остракизма 416 г. и активную пропаганду похода в Сицилию. Они же разделили с ним опалу, которой он подвергся в связи со злополучным делом о профанации святынь. Позднее та их часть, которая оставалась на родине, деятельно работала в пользу его реабилитации и возвращения и, наконец, прямо обратилась к нему с призывом прибыть в Афины. Они же первыми явились в Пирей встретить его. По свидетельству Ксенофонта, “Алкивиад, пристав к берегу, не сошел тотчас с корабля, опасаясь врагов, но, взобравшись на палубу, высматривал, не пришли ли его близкие. И только тогда, когда он заметил своего двоюродного брата Эвриптолема, сына Писианакта, а вместе с ним и прочих родственников и друзей, он, наконец, сошел с корабля и поднялся в город, причем сопровождавшие его приготовились к защите на случай нападения” (Ксенофонт. Греческая мстория, I, 4, 18–19).

И в дальнейшем, по-видимому, эти близкие Алкивиаду люди составляли его непосредственную опору. Кто же они были? Внимательное рассмотрение тех мест, где говорится о приверженцах Алкивиада, убеждает в том, что это были родственники и другие близкие Алкивиаду люди, принадлежавшие к тому же кругу афинской аристократии, что и он сам. Это была группа друзей, такая же, как и у всякого другого политического деятеля античности. Эта группа составляла его личное окружение, его ближайшую опору, с предосудительнополитической точки зрения — его гетерию. Эта гетерия не была партией, но она, несомненно, могла стать ядром более обширной политической группировки, как это показал опыт Дионисия Старшего.

И наконец, еще одно обстоятельство, которое сильно облегчало Алкивиаду достижение тиранической власти и которое именно поэтому должно было внушать особое беспокойство всем тем, кого такая перспектива страшила. Это — назначение Алкивиада единоличным стратегом-автократором. Обладание таким постом создавало трамплин и вместе с тем легальное прикрытие для захвата тиранической власти.

Итак, налицо был целый ряд благоприятных условий, существовала даже определенная тенденция к установлению тирании в виде стремления некоторой части афинских граждан. Дело было за последним, решительным шагом, которого, однако, Алкивиад так и не сделал. Почему? Может быть потому, как думают некоторые, что после перенесенных испытаний он стал совершенно иным человеком, отрешился от прежних, проникнутых эгоизмом, честолюбивых устремлений и не помышлял более ни о чем другом, кроме как о благе отечества? Мы не верим в это “очищение” Алкивиада; этому противоречит все его поведение, и прежде всего самое домогательство поста стратега-автократора.

Но, может быть, правы те, которые считают, что у Алкивиада просто не хватило мужества — в 407 г. так же, как в 415, и он упустил случай, который больше не повторился? Трудно поверить, чтобы у человека, который неоднократно отваживался на самые рискованные предприятия, на этот раз не хватило решимости. Скорее дело объяснялось другим — сознанием того, сколь мало шансов имелось у человека, стремившегося к тиранической власти в Афинах, добиться здесь сколько-нибудь значительного, прочного успеха.

Действительно, в городе со столь сильными полисными и демократическими традициями народная масса, которая скорее шла за демагогом, метящим в тираны, могла лишь временно и, так сказать, платонически загореться идеей тирании, а на самом деле имела в своем распоряжении достаточно конституционных средств, чтобы оказывать давление на полисную верхушку в нужном для себя направлении. С другой стороны, и афинское войско еще не превратилось окончательно в наемную армию, утратившую связь с народом и безразличную к судьбам государства; в нем имелось много офицеров, достаточно преданных республике или достаточно самостоятельных, чтобы не стать слепыми орудиями нелояльного командующего. Положиться совершенно на такое войско Алкивиад не мог, как не мог апеллировать к нему и в 415 г., когда его отзывали на суд в Афины. Напротив, самоуправство (или представление о самоуправстве) Алкивиада довольно скоро вызвало реакцию недовольства и содействовало падению, казалось бы, незыблемого авторитета полководца.

И наконец, — и это отнюдь не последнее — ситуация в Афинах в 407 г., хотя и напряженная, была далеко еще не столь критическая, как в 412–411 или позднее, в 404–403 гг. Парадокс состоял в том, что как раз успехи Алкивиада в 411–408 гг. значительно укрепили позиции афинского государства, и эта стабилизация сузила возможности для авантюрных выступлений честолюбцев. Алкивиаду с его умом, с его знанием политической действительности в Афинах это должно было быть понятно более чем кому-либо. Как правильно замечено Г.Берве, он мог “играть с мыслью о тирании”, однако был достаточно мудр, чтобы “не давать ей воли”.[21]

Так или иначе, фактом остается то, что. в решающий момент Алкивиад остался послушен воле народного собрания и, как в 415, так и теперь, в 407 г., смирился со своим смещением. Но теперь он полностью оказался вне игры: демократы отвернулись от него, а пытаться нащупать контакт с олигархами было бесполезно; они ненавидели его еще со времени его двусмысленной игры в 412–411 гг. Не рискуя появляться в Афинах, где многочисленные недруги могли воспользоваться его положением частного лица и начать против него судебные преследования за старые прегрешения, не имея возможности искать теперь заступничества и у лакедемонян, он просто удалился во Фракию, где им давно уже было подготовлено убежище на такой случай.

Он обосновался на Херсонесе Фракийском, вблизи городка Пактия, где ему принадлежали, возможно полученные в качестве дара от местного фракийского царька Севфа или его сюзерена Медока, два или три укрепленных пункта, которые он превратил в настоящие крепости. Обзаведясь собственным наемным войском, Алкивиад жил здесь как суверенный владетель: поддерживал дружбу с Севфом и Медоком, вел войны с не подчиненными этим царям фракийскими племенами и разыгрывал из себя защитника эллинских интересов в этой варварской периферии.

Так, в этом маленьком микрокосме осуществилось, наконец, стремление честолюбивого афинянина к самостоятельной безраздельной власти. Он снова возродил практиковавшуюся когда-то греческими аристократами манеру обзаводиться собственными княжествами на периферии эллинского мира (сошлемся на пример Мильтиада Старшего) и указал дорогу последующим авантюристам.

Жизнь в добровольном изгнании на периферии греческого мира, хотя бы и подслащенная положением владетельного князя, не могла надолго удовлетворить этого человека, привыкшего к крупной политической игре. Он не оставлял надежды вновь вернуться на родину и искал способа снова войти в милость и доверие у своих сограждан. В 405 г., во время стоянки афинского флота у Эгоспотам, он пытался даже установить контакт с афинскими стратегами, однако его советы и предложения услуг были этими последними отвергнуты.

После поражения афинян у Эгоспотам и установления спартанского господства