Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

внутренне мотивирующими. Но это все еще оставляет идею объективной предписательности, которую более правдоподобно истолковать как пресуппозицию обыденного этического дискурса. Напомним, что под «объективной предписательностью» понимается идея о том, что этические факты (если они вообще существуют) давали бы людям объективные основания для совершения поступков, то есть основания, не зависящие от конкретных желаний, забот и интересов этих людей. Похоже, это предполагает экстерналистский взгляд на основания, который мы обсуждали в главе 1. Действительно, часть аргумента Мэки в пользу того, что этические факты были бы странными, если бы они существовали, заключается в том, что они должны были бы обладать силой порождать особый вид оснований для действия. Это было бы основание для действия, независимое от наших желаний, забот и интересов. Поскольку Мэки является интерналистом в отношении оснований для действия, он полагает, что этических фактов, обладающих такой способностью, существовать не может.

Но мы могли бы сделать и другой вывод: все это лишь показывает, что мораль не является объективно предписательной, поскольку для порождения оснований к действию у субъекта она требует хотя бы какой-то связи с его желаниями и предпочтениями. Например, возможно, существуют некие весьма общие принципы, и если мы все будем стремиться жить в соответствии с ними, то каждый из нас будет успешнее продвигать свои собственные личные заботы и интересы. Если бы это было так, то способность морали порождать основания могла бы основываться на том факте, что у каждого из нас есть личные заботы и интересы, устроенные таким образом, что нам всем необходимо следовать некоторым моральным принципам ради продвижения этих забот и интересов. Если бы эта картина была верной, мораль все равно считалась бы универсальной (в том смысле, что она порождает одинаковые основания для всех), даже если она не является объективно предписательной. Нам не нужно утверждать, будто в самих моральных фактах каким-то образом содержится «долженствование-быть-сделанным»; скорее, идея заключается в том, что эти факты порождают основания для действий людей благодаря тому, как они косвенно связаны с их личными желаниями и предпочтениями. В любом случае эта возможность бросает вызов аргументу Мэки от странности.

Вопрос 3: Какой вид «интернализма» связан с «внутренне мотивирующим» характером, а какой вид экстернализма связан с «объективной предписательностью»?

Мы проследили диалектические споры вокруг теории ошибок далеко вглубь метаэтических дебрей. Однако для понимания сравнительных теоретических издержек и преимуществ данного взгляда будет полезно рассмотреть еще одно возражение против теории ошибок. Мэки утверждает, что для познания этических ценностей и фактов нам потребовалась бы какая-то особая способность их обнаруживать. И он сомневается в том, что у нас есть такая способность. Но некоторые философы говорят то же самое о познании фактов арифметики, геометрии и математического анализа. Они не познаются с помощью зрения, слуха, обоняния и т. д. Неясно, как именно они познаются, но мы обычно предполагаем, что существует какой-то способ познать эти факты. Когда Пифагор вывел свою знаменитую теорему о прямоугольных треугольниках, он, судя по всему, открыл нечто в геометрии, тем самым приобретя математическое знание. Более того, математические факты, если они действительно существуют, являются абстрактными, а не конкретными. И они, по всей видимости, носят необходимый характер. Можно подумать, что эти свойства столь же «странны», как и «долженствование-быть-сделанным». Следовательно, в духе аргумента «сотоварищи по несчастью» критик мог бы спросить: неужели сторонники теории ошибок хотят выбросить математику вместе с моралью?

Еще один способ развить возражение «сотоварищей по несчастью» против теории ошибок — подчеркнуть различие между этическими основаниями и ценностями и другими видами оснований и ценностей. Например, мы обычно предполагаем, что могут существовать объективные основания во что-то верить и что познание и понимание вещей обладает интеллектуальной ценностью. Это эпистемические факты и ценности: неужели сторонники теории ошибок хотят отрицать и их существование тоже? Если так, то они, по всей видимости, парадоксальным образом окажутся вынуждены отрицать существование объективных оснований верить в теорию ошибок и отрицать ценность познания и понимания вопросов, связанных с эпистемологией и онтологии этики. Некоторым метаэтикам это кажется самоопровержением!

• ВЕРСИИ ФИКЦИОНАЛИЗМА.

Фикционализм — это взгляд, вдохновленный теорией ошибок, но обладающий несколько более сложным инструментарием для избежания интуитивно сомнительных последствий, чем тот, что был у Маки. Чтобы понять различные версии фикционализма, полезно разграничивать повествовательные предложения (сами слова) и их использование для совершения утверждений. Рассмотрим предложение:

(1) Холмс живет на Бейкер-стрит.

Представьте сначала, что вы знаете кого-то по фамилии Холмс, и я спрашиваю вас, где он живет; вы могли бы использовать предложение, приведенное под номером (1), чтобы утверждать, что знакомый вам человек живет на Бейкер-стрит. И если мы предположим, что вы искренни, то это утверждение выражает ваше убеждение в том, что Холмс живет на Бейкер-стрит.

Теперь, однако, представьте, что мы находимся на семинаре по английской литературе, обсуждаем произведения Артура Конан Дойла, и я спрашиваю вас, где живет его главный герой. В этом случае вы также можете использовать (1), но теперь менее понятно, что именно вы делаете. Вот две возможности:

Вы утверждаете, что в вымышленном мире рассказов Дойла персонаж по имени Холмс живет на Бейкер-стрит. Если предположить, что вы искренни, это утверждение выражает ваше убеждение в том, что в данном вымысле этот персонаж живет на этой улице.

Ваше высказывание вообще не следует интерпретировать как утверждение, а скорее как иной вид речевого акта — «говорение в вымышленном контексте» или участие в своего рода «притворстве».4 Вы на самом деле не верите в то, что говорите.

В случае первой возможности предложение, которое вы явно произнесли, является в некотором роде неполным или представляет собой эллиптическую форму того, что вы на самом деле утверждаете. Это похоже на то, как кто-то говорит «Идет дождь», но имеет в виду не то, что дождь идет везде, а лишь то, что он идет в том месте, где этот человек находится. В случае второй возможности мы воспринимаем предложение буквально, но истолковываем речевой акт использования этого предложения как действие, отличное от утверждения. Это похоже на то, как кто-то говорит что-то вроде: «Я так голоден, что мог бы съесть лошадь». Они ведь на самом деле не утверждают, что могли бы съесть лошадь; скорее, они делают что-то другое, например, преувеличивают для пущего эффекта.

Эти две возможности соответствуют двум различным фикционалистским позициям, которые можно занять в метаэтике. Некоторые фикционалисты утверждают, что соответствующие случаи использования этических предложений представляют собой утверждения о том, что истинно в вымысле; другие утверждают, что эти речевые