Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

его словам, на Мстёрскую школу уже ассигновано до 36 тысяч рублей[620]. Отдельно он остановился на том, что обновляемому делу нужен новый руководитель. Шмелёв, видимо, уже не имел сил возражать. В отчете Сычёву он меланхолически написал о выступлении своего соперника: «Обрисовал будущую мастерскую в приятных красках и довел до мысли о замене заведующего другим лицом. Публика, конечно, от наговоренных всех дел его воодушевилась и простым поднятием рук избрала заведующим Модорова»[621].

Информируя в последующие дни иконописцев, чеканщиков, белошвеек[622], Модоров говорил о реформе иконописной школы, пытаясь доходчиво растолковать, как все это отзовется для них. На совещании с педагогами Мстёры[623] опубликовал проекты устава, штатов и сметы мастерских. Во всех этих аудиториях проект создания Свомас представлялся инициаторами как локомотив, который вытянет слободу в светлое будущее. Если и было тут прожектерство, то вполне искреннее, поднявшееся на дрожжах небывалых перемен, когда фантастическое воплощалось прямо на глазах. В судьбоносность нового дела верили, ибо оно ставилось в связь с вопросами, волновавшими большинство. Земляки Модорова благодарили, снова и снова выражая ему поддержку в резолюциях.

Вечером 28 октября, подводя итоги событиям бурной декады, Исаев отправил Розановой письмо[624]. В нем он обещал спустя два дня вместе с Модоровым доставить ей резолюции «стоглавых соборов» и другие документы, касающиеся реорганизации школы. Исаев обращал внимание адресата на то, что в Мстёре считали важным: «Нам было бы очень приятно, чтобы наше новое детище называлось: Свободные государственные художественные мастерские – без упоминания „ремесленные“. Это звучит красивее, да в будущем мы и надеемся, чтобы наше детище стало своего рода Академией художеств[625]. Чрезвычайно важно, чтобы на этот раз Модоров повез бы в Мстеру деньги. Это имело бы огромное политическое значение, в особенности принимая во внимание годовщину революции и торжества. Это было бы определенным последствием заботы советской власти…»[626]

Тридцатого октября Исаев и Модоров выехали в Москву[627], а обратно вернулись вместе с Розановой. Остались неизвестными подробности ее краткого визита и то, каким ей показался Модоров на мстёрском «пленэре», почувствовала ли она уверенность в правильности кадрового выбора. Надо сказать, что при всем глубочайшем несовпадении взглядов на искусство имелась у них одна важная объединяющая черта, которая могла обеспечить будущее плодотворное сотрудничество: и Розанова, и Модоров были людьми дела – деятелями. Эта черта выделяла Ольгу Владимировну среди многих ее коллег в Наркомпросе. Для Мстёры «инспекция» Розановой стала прологом к добрым переменам, а для самой художницы оказалась роковой: в пути она заразилась дифтеритом и скоропостижно скончалась в Москве 7 ноября.

Хотя все формальные преграды к созданию Свомас были сняты, приступить к работе Модорову не удавалось. Наркомпрос так и не выделил никакого аванса для открытия мастерских, в то время как на волне надежд Федор Александрович начал в кредит совершать необходимые расходы, в том числе и для подготовки к зиме. Настоящим камнем преткновения сделался категорический отказ Шмелёва съехать с казенной квартиры. Он рассылал жалобы, которые находили адресатов в губернии и Наркомпросе. Смена подведомственности Мстёрской школы оспаривалась Комитетом русской иконописи[628]. По иронии судьбы его конфликт с отделом ИЗО превращал в противников давних товарищей: Сычёва и Пунина. Однако они сумели найти общий язык. Девятого ноября Модоров получил из Петрограда телеграмму следующего содержания: «На днях выезжаю с Сычёвым для изменения управления мастерскими. Комиссар Пунин»[629]. Двенадцатого ноября две одинаковые телеграммы от Пунина и Сычёва пришли в Совдеп Мстёры[630] с просьбой приостановить выселение Шмелёва до их приезда через неделю. Совет «из уважения» согласился, а вместе с тем суммировал накопившиеся претензии. Ему вменялось в вину малое радение к делу преподавания и то, что он «уронил высокий до него уровень школы», не заботился о ее судьбе после революции[631]. Едва ли Шмелёв за восемь лет работы действительно заслужил такие упреки. У начальства он всегда был на хорошем счету, ежегодно получая благодарности за подготовку учащихся. Но теперь никто не хотел вспоминать об этих знаках отличия, полученных от организации с монархическим душком. Зато фронда с местной властью зачлась ему за проявление социального эгоизма. Совет «отозвал» Шмелёва с работы в отделе народного образования «как выказавшего более заботливости о себе, чем о культурно-просветительских нуждах слободы»[632]. Заодно признавалось «совершенно нежелательным» использовать его для организации Свободных мастерских, хотя бы в роли педагога[633].

Пунин и Сычёв приняли участие в судьбе Шмелёва, но не это заставило обоих совершить тысячеверстный путь из Петрограда в условиях хаоса и Гражданской войны. Главной их заботой была сама Мстёра, исконное ее ремесло. Ученики Д. В. Айналоваo и Н. П. Кондакова, товарищи по историко-филологическому факультету Петербургского университета, коллеги по службе в Русском музее, они в годы всеобщего переворота оказались на переднем крае ответственности за национальное искусство. Это свершилось почти незаметно для них самих, о чем позже Пунин скажет просто: «Так поставила меня жизнь в дышло Революции и связала многих из нас с нею одним крепким узлом на долгие месяцы, годы. <…> Она собрала нас вокруг конкретных задач и, стерев разногласия, послала, как солдат, туда, куда было нужно»[634]. Поездка в Мстёру встала в бесчисленный ряд таких «солдатских» командировок. Пунина с Сычёвым вело и ученое любопытство, смешанное с соблазном ощутить землю Андрея Рублёва в той ее неизменной сути, без исповедания которой знание техники, приемов мертво. А еще – надежда уловить это в людях и помочь им. Обоим были памятны рассказы о Мстёре их товарища по службе в Русском музее художника Нерадовского, приезжавшего сюда в 1914 году отбирать способных подростков для обучения искусству реставрации. Теперь все предстояло увидеть собственными глазами, с поправкой на события последних месяцев, остановивших привычное течение местной жизни.

Двадцатого ноября состоялось общее собрание граждан Мстёры. Самое просторное помещение иконописной школы вместило около 200 человек. Руководили собранием Исаев и Модоров. Сначала обсуждался вопрос о мастерских. Слово предоставили гостям, «которые в своих речах отметили громадное художественное значение Мстёры и ее иконописного искусства, а также высказали… отношение к реформе иконописной школы»[635]. Детали этого отношения протокол не отразил. Ясно, что петроградцы поддержали преобразование школы: Пунин – полностью, Сычёв – с оговоркой о необходимости сохранять связь с Комитетом русской иконописи. Второй вопрос повестки дня касался абсолютно всех собравшихся: «О нечинении препятствий к распространению произведений иконописи»[636]. Мстеряне ждали комиссарского слова Пунина, и оно прозвучало – красноречивое, веское, обнадеживающее. Потом в том же духе выступил Сычёв. Собрание постановило: «Ходатайствовать перед Народным комиссариатом о предоставлении мстёрским профессиональным рабочим союзам всех возможностей для глубокого и свободного распространения иконописных и других художественных произведений»[637]. Завершая встречу, Пунин обещал