Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

мстёрских богомазов, кроме местных «университетов» прошел студию Рерберга и Казанскую художественную школу, имел опыт реставрационных работ в Московском Кремле. Годом позже к ним присоединится совсем юный Михаил Иосифович Кириковo.

Как иллюстрация того, что мир и впрямь перевернулся, явился наниматься к Модорову его первый работодатель, знаменитый Гурьянов, оставшийся не у дел. Вышла тяжелая сцена: находившийся на грани отчаяния недавний «поставщик Двора» буквально валялся в ногах, просился «хоть в библиотекари», но, кроме брезгливости, никаких других чувств не вызвал[650] – слишком худая память сохранилась о нем у Модорова[651]. По-видимому, отказ стал для Гурьянова последним ударом, и вскоре он умер. Какая-то гримаса времени ощущается в том, что его дети: Серафим[652], Елизавета и Зоя, крестница последнего русского императора[653], – оказались впоследствии среди воспитанников Федора Модорова.

Для чеканно-эмалевого отдела сразу не удалось найти руководителя-художника. Его доверили Федору Дмитриевичу Серебрякову-Луговому, опытному эмальеру с изрядным практическим стажем в мастерских Москвы[654]. Помощником у него стал виртуозный местный чеканщик Дмитрий Трофимович Кулаков. Опытнейшие кустари имели лишь начальное образование, но свое дело знали прекрасно. Наконец в отдел художественного шитья и вышивок пригласили выпускниц Строгановского училища сестер Клавдиюo и Евгениюo Самохваловых. Они успели поработать в Москве с Варварой Каринскойo, только начинавшей карьеру художника по костюмам.

Модоров не был бы Модоровым, если б остановился на этом: планы его, как правило, не давали покоя только что воздвигнутой им же реальности. Как свое упущение в проекте мастерских он вдруг увидел отсутствие столярного отдела и в середине января 1919 года подыскал для его организации московского резчика по дереву Павла Кодичева. О нем известно немного со слов самого Модорова: «Работал в Москве, в мастерской Конюхова по рисункам Щусева, Жолтовского, Веснина, и как видный мастер был приглашен в Мстёрские художественно-ремесленные мастерские»[655], [656]. Некоторое время Кодичеву помогал дядя Модорова, Осип Федорович.

Открывшиеся мастерские, кроме слободских ребят, привлекли детей из ближайшей сельской округи. Для них пришлось организовать столовую и небольшое общежитие. Почти сразу стало ясно, что давать специальные умения разновозрастной аудитории, которая толком не училась, – напрасный труд. Учебный план расширили общеобразовательными предметами, из этого вскоре выросла полноценная школа-семилетка. По воспоминаниям Модорова, просвещение внедрялось не без «кровопролития». Одним из самых первых учеников был его племянник Миша Курбатов. Домой к Модорову зачастила мать мальчика, которая слезно просила освободить сына «от арихметики», из-за которой у него будто бы «идет носом кровь»[657]. Позднее среди «подмастерьев» оказались младшие брат и сестра Модорова: Леонид и Маруся. Таким образом, все приняло для заведующего характер семейного предприятия. «Я работал с увлечением и зажигал товарищей и коллег своим оптимизмом»[658], – вспоминал он о периоде становления. Между тем поводов для оптимизма было не так уж много, а денег не было вовсе, если не считать 10 тысяч рублей, полученных от Наркомпроса (НКП) в самом начале декабря 1918 года[659]. Мизерная сумма даже не покрывала долгов, накопленных деятельным Модоровым. Спустя две недели в Москву из Мстёры отправилось вежливое письмо-напоминание, а за ним полетела телеграмма: «Немедленно шлите денег»[660]. Комиссариат просвещения, получавший подобные телеграммы тогда десятками, хранил молчание, и заведующий садился за новое послание: «Покорнейше прошу о переводе денег по смете 1918 года в сумме 26 000 р<ублей>. <…> Нужда в средствах велика. Мастерские требуют ежедневного расхода на материалы, хозяйственные надобности и проч<ее>. Накопились долги. Убедительно прошу не замедлить высылкой денег, иначе невозможно вести дело»[661].

Впрочем, и с деньгами, когда они у Модорова все же появятся, будет трудно: гиперинфляция превратит их в бумажки. Модоров быстро осознал, что может рассчитывать в основном на себя и на круг ближайших помощников. При этом он терпеливо начал выстраивать деловые и личные отношения в Наркомпросе, не требуя невозможного, но стараясь, чтобы достижения и заботы Мстёрских мастерских всегда оставались в фокусе обозрения их московских кураторов. В воспоминаниях Модорова о событиях молодости, написанных им в преклонном возрасте, невольно обращает на себя внимание одна черта: Федор Александрович почти не говорит о невзгодах, хотя именно они составляли ткань его жизни той поры. Трудности вполне выявили характер Модорова, потребовав от него энергичности, настойчивости, крестьянской хитрецы, дипломатичности, трудолюбия, хозяйственной расчетливости… И все это было замешано на незаурядном самолюбии, которое приводило в движение вышеназванные свойства.

Очень показательной для стиля мстёрского заведующего выглядит история организации первой выставки его мастерских. В том самом письме от 25 декабря, в котором он в очередной раз за короткий срок напоминал отделу ИЗО о крайней нужде в средствах, Модоров вдруг спрашивает, «когда можно будет приехать в Москву с группой учеников для устройства отчетной выставки работ учащихся мастерских»[662]. Не прошло и месяца, как затеплилось дело, сразу посаженное на голодный паек; только-только под своды мастерских вошли первые преподаватели и ученики, а Модоров уже готов «отчитаться»[663].

Николай Купреянов. Плакат «Граждане, храните памятники искусства». 1918. Музей политической истории России

Подотдел художественной промышленности после смерти Розановой возглавил Иван Васильевич Аверинцевo. Он находился в сложном положении. Созидательная программа по линиям перестройки художественного образования, модернизации кустарной промышленности столкнулась с немалыми проблемами. В Наркомпросе у подотдела имелось множество критиков. На таком тревожном фоне Аверинцеву требовались положительные примеры реформы – источники инициативы и позитивного нового опыта. Мстёрские художественно-ремесленные мастерские неожиданно явили себя именно в таком качестве, а Федор Модоров играл в этом главную роль. Его идею сразу «показать товар лицом», устроив в Москве выставку работ учеников и преподавателей, приняли с энтузиазмом. Аверинцев при поддержке главы Московского отдела ИЗО Татлина помог Модорову снять в Хамовниках три комнаты общей площадью 80 саженей, где в течение февраля 1919 года мстеряне демонстрировали свой творческий потенциал[664]. По-видимому, подобная акция провинциальных Свомас в столице стала самой первой. Естественно, экспозиция представляла в основном иконописную традицию Мстёры.

Предыстория Свомас в слободе показывает, что Исаев с Модоровым имели некие созидательные ориентиры. Их идейная сторона определялась в этом тандеме художником. Живой, амбициозный характер Модорова проявился в желании быть нужным. Он внимательно относился к общественной конъюнктуре, пытался ловить ветер в паруса. План сделать основной акцент на подготовке реставраторов древнерусской живописи, органичный для самого Модорова, в значительной мере обусловливали внешние события. Двадцать шестого мая 1918 года в Москве при Наркомпросе была создана Коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины. Благодаря инициативе Грабаря, в составе коллегии появился реставрационный отдел, получивший мастерскую в Кремле. С 10 июня 1918 года он назывался Комиссией по сохранению и раскрытию памятников древней живописи[665], [666], в просторечии – комиссией Грабаря. В нее