Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Но жолнеры прервали его речь и кричали, что дальше не идут и не будут служить, коли Димитрий тотчас же не выплатит им жалованья.

«Что же я буду делать? – говорил Димитрий. – У меня нет столько денег, чтоб я мог заплатить всем».

«А нам что за дело? – говорили другие. – Не можешь, так мы уйдем».

Как ни упрашивал их Димитрий, ничто не действовало на них: твердили одно и то же. Тогда товарищи из роты Фредра пришли тайком к Димитрию и говорили: «Ваша царская милость, извольте заплатить только нашей роте, а другие знать не будут; мы останемся, и другие, глядя на нас, останутся также». Димитрия поддели на эту удочку. Он согласился заплатить одной роте; на это у него ставало денег, и он выплатил жолнерам Фредра ночью. Утром после того в других ротах узнали об этом и подняли тревогу. Толпа бросилась к Димитрию с выговором; схватили его знамя; один поляк сорвал с него соболью ферезь; тут подскочили московские люди и выкупили за 800 злотых одежду своего государя. Кто-то из жолнеров осмелился сказать царевичу: «Ей-ей! Быть тебе на коле!» Димитрий не утерпел и ударил его в зубы[111].

Поляки пошумели и побуянили перед царевичем, показали, как уважают его, и разошлись. Димитрий бросился за ними. Они собирались домой. Димитрий ездил между ними да упрашивал, чтоб не покидали его на погибель… Насилу из разных рот кое-какие жолнеры расчувствовались от его просьб и остались: таких было человек 1500. Прочие ничем не умолились и ушли. К большей его досаде, и воевода Сандомирский объявил, что оставляет нареченного зятя и идет в Польшу. Он извинялся, во-первых, нездоровьем, во-вторых, что сейм наступает. Его побуждал возвратиться король, его укоряли многие паны за то, что дает поблажку экспедиции в Московское государство; король боялся, что когда соберется сейм, то многие послы поднимут против него за это же голос, и потому, чтоб себя очистить, он, посредством универсалов, приказывал, чтоб его подданные не вступали с вооруженною рукой в чужое государство. Конечно, свободная шляхта могла служить где хотела; пребывание шляхты в войске Димитрия значило, что свободные люди частно служат Димитрию, а никак не Польша нападает. Но Мнишек занимал звание воеводы и в этом звании не мог распоряжаться своей вольностью так, чтоб его нападение на пределы чужого государства не сочтено было за нарушение мира со стороны Речи Посполитой. В глазах Димитрия ушли поляки в Польшу; но не прошло это им даром, говорит очевидец, который тогда предпочел остаться в службе Димитрия: «Натерпелись они на дороге и холоду, и голоду, и лошади у них поморились, и кляли они сами себя, что уехали, и хуже было им, чем тем, которые остались с царевичем»[112].

Однако скоро Димитрий утешился. Чрез несколько дней после выхода поляков пришли двенадцать тысяч запорожцев; они привезли с собой пушек, а в них нуждался Димитрий. Рассудили, что нечего стоять под Новгородом-Северским, а гораздо лучше перейти в Комарницкую волость; носились слухи, что тамошний народ, еще недавно буйный и беспокойный, станет за Димитрия и желает его видеть. Он оставил осаду и со всем войском двинулся в Комарницкую волость и стал у Севска.

Но Борисовы воеводы узнали, что поляки ушли, и разочли, что теперь, пока еще у них силы не утомились, а у претендента не прибавились, надобно ударить на него. После сражения под Новгородом-Северским вышло так, как бы ожидать не следовало. Димитрий выиграл сражение, и вслед за тем заслужил нерасположение поляков и его силы умалились, а московские воеводы, проиграв битву, приобрели благосклонность своего царя. Борис прислал к раненому Мстиславскому чашника Вельяминова-Зернова и велел от себя и от своего семейства челом ударить, о здоровье спросить, похвалить за службу, и обещал такое великое жалованье, какого у него и на уме нет. Вместе с тем царь прислал ему для излечения медика и двух аптекарей немцев. Разом милостив был Борис и ко всем дворянам и детям боярским и велел их спросить о здоровье[113]. Это значило, что Борис заискивает у войска, боится измены, хочет задобрить его и тем предотвратить измену. Рана Мстиславского не была опасна: через месяц он мог сесть на коня, хотя еще и чувствовал слабость. Войско его увеличилось и простиралось от 60 000 до 70 000; товарищем ему послан князь Василий Шуйский. Шуйский прислан прибыльным воеводою[114].

Воеводы пошли на войско Димитрия, стоявшее под Севском, и остановились от него обозом за несколько верст. По известиям современников, у Димитрия было тогда семь хоругвей польских конных, сотня польской пехоты, четыреста пеших и пятьсот конных московских людей[115], а по другим известиям, их было до 2000[116]; три тысячи донских казаков да сверх того пришедшие запорожцы[117]; всего было до 15 000 человек[118].

Годуновцы хоть и недалеко были от Димитрия, а долго не знали, где он именно и с какими силами стоит. Надобно было запастись продовольствием. Борисовы воеводы послали отряд, по показанию одного из современников, более чем в семь тысяч[119], по показанию другого – в четыре[120], для сбора скота, овса, сена и хлеба по соседним селам; но как только этот отряд вышел, на него напал отряд, высланный Димитрием; произошла схватка; годуновцев разбили жестоко; много легло, остальные бежали. Это произвело страх в царском войске; там никак не думали, чтоб неприятель был так близко. На этой[121] или на другой[122] стычке годуновцы поймали какого-то поляка и не могли от него ничего дознаться. «Люблю выпить, – сказал он. – Дайте две чарочки винца – всю правду скажу». Одни говорят[123], что воевода приказал его положить спать и он во сне умер, другие[124] – что воеводы рассердились, велели пытать, думая и без вина заставить его высказать правду, и замучили до смерти, ничего от него не допытавшись, а потом с досады повесили его голое тело на высокой ели[125].

У Димитрия в войске был совет, в совете разногласица. Поляки, бывшие при нем, советовали не нападать на московских людей и дожидаться, пока те сами нападут; казацкие атаманы были против этого и советовали самим выйти из обоза и ударить на врагов. «Что, – говорили они, – нам тут дожидаться! Пусть Москвы и больше; мы на это не посмотрим: били ее прежде и теперь побьем!»[126]

Говорили, что в Борисовом войске колебание. Уже многих там