Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

– писал академик В.В. Виноградов, бывший тогда председателем Международного комитета славистов.

Съезд прошел с 1 по 12 сентября 1958 года. Ему придавали большое значение, Ленинградский монетный двор даже выпустил памятную медаль «IV Международный съезд славистов» – странным тиражом в 743 экземпляра. Возможно, таково было ожидаемое количество участников.

Абсолютной новостью было появление в программе секции машинного перевода.

«Летом 1958 года, – пишет Ревзин, – В.Ю. Розенцвейг рассказал мне, что ему как председателю Объединения по машинному переводу поручено сделать доклад на IV Международном съезде славистов о состоянии машинного перевода в СССР. Подоплека дела, как выяснилось, в том, что американцы вдруг представили доклад о машинном переводе, и наши решили не ударить лицом в грязь. Кандидатуру В.Ю. выдвинули, кажется, Вяч.Вс. и Владимир Андреевич».

Доклад Розенцвейга на съезде назывался «Работы по машинному переводу с иностранных языков на русский и с русского на иностранные в Советском Союзе» 143.

«Якобсона я увидел там в первый раз, – продолжает Ревзин. – Почему-то я представлял его себе очень красивым, стройным и очень американцем, и поэтому на первом заседании, где он, как мне казалось, должен был присутствовать, увидев подходящего под это описание мужчину, сразу же поверил, что это Роман Якобсон. Оказалось, что это был Ив. Леков 144. А Якобсон был маленьким, стареньким, хромающим человеком со странным взглядом, смотрящим поверх собеседника, очень старавшимся в тот приезд со всеми ладить. Но я не успел разочароваться в нем, потому что скоро состоялся его доклад, перенесенный из-за огромного скопления народа в большой зал нового здания МГУ и впервые раскрывший мне огромное личное обаяние этого человека.

Он не только говорил языком, которым сейчас говорят лишь актеры, и не только блестяще владел всеми выразительными возможностями этого вновь богатого и гибкого русского языка, – он, кроме всего, был поэтом, заставлявшим видеть за словами глубинный смысл, недоступный при чтении. А между тем это был текст, который и при простом чтении был бы очень новым и содержательным.

Я был совершенно покорен».

«Во время конгресса, – рассказывает дальше Вяч.Вс. Иванов, – была устроена встреча с Якобсоном молодежи, занятой лингвистикой и близкими к ней вещами. Это происходило в помещении Института иностранных языков, где тогда работало Объединение машинного перевода. Якобсон сделал доклад о своем понимании метаязыка в связи с переводом. Мне он потом говорил, что против этих его идей очень резко выступает Хомский. После доклада выступали наши молодые лингвисты и логики. На присутствовавших участников конгресса они произвели самое сильное впечатление. Говорили, что такой способной молодежи нет нигде в мире.

Из начинающих ученых, уже тогда ставших известными, с Якобсоном для изложения своих идей (о системе падежей) тогда встречалась Е.В. Падучева. Он мне потом говорил о яркости оставшегося у него ощущения от их беседы».

Беседа Якобсона с Падучевой была, по сути, обсуждением доклада о системе русских падежей, который Якобсон сделал на съезде.

Падучеву, тогда еще студентку, двумя годами раньше с Якобсоном познакомила благоволившая ей Ольга Сергеевна Ахманова, заведовавшая кафедрой английского языка на филфаке МГУ.

«Как рассказывала Елена Викторовна, – вспоминает Р.И. Розина, – Ахманова повсюду брала ее с собой, приводила к себе домой и подолгу разговаривала с ней о лингвистике. По сути, это были монологи Ахмановой, которые та всегда заканчивала словами „Приятно поговорить с умным человеком“. Она оказалась провидицей: представила Лену – еще студентку – приехавшему в Москву Роману Якобсону и сказала: „Вот будущая звезда советской лингвистики!“»

А.А. Зализняк рассказывал (с некоторой изумленной гордостью), что юная Падучева – ей тогда было двадцать три года – произвела неизгладимое впечатление на Романа Якобсона еще и тем, что во время разговора с ним она не дала ему прервать себя встречной репликой, сказав: «Подождите, профессор, я еще не закончила!» Впрочем, сама Падучева говорила, что это анекдот, устный рассказ Якобсона в передаче Барана 145 или кого-то еще из славистов: «Это на меня не похоже, конечно, это он придумал».

– Для меня очень важным был съезд славистов в 1958 году в Москве, – говорит Мельчук, – потому что появился Якобсон и я с ним встретился. Я про Якобсона, естественно, знал, но и он про меня знал. Я не очень теперь уже помню, каким образом он узнал про меня. Но он обязательно хотел, чтобы мы встретились. И я влюбился в него по уши и взялся за перевод – он же больше всего хотел, чтобы в России издали его избранные сочинения по-русски. Он уговорил, чтобы главным переводчиком, ответственным за перевод, назначили меня. Это для меня было большим событием.

Я много лет занимался этим переводом, перевел бóльшую часть, не половину даже, – очень многим раздал по куску, редактировал и так далее. Но все это плохо кончилось. В 1968 году, когда советские захватили Прагу[22], заведующий «Иностранной литературой», где должен был издаваться перевод, написал донос в ЦК, что Якобсон – агент американской разведки. И перевод уничтожили. Деньги мне выплатили, но потом заново переводили через пятнадцать лет. Уже в новой России.

О встрече с приехавшими на съезд в Москву славистами рассказывает и Ревзин:

«А потом состоялась встреча в МГПИИЯ ученых-славистов с загадочной группой молодых московских ученых, о которых стали говорить на Западе после поразившего всех выступления Вяч.Вс. Иванова на конгрессе в Стокгольме за год до этого. Встреча, организованная В.Ю. Розенцвейгом, произвела на участников Московского съезда очень большое впечатление и укрепила славу МГПИИЯ как центра структуралистской мысли.

Цвет структурной лингвистики: Р. Якобсон, П. Ивич, И. Грицкат, Р. Майенова 146, В. Курашкевич, Э. Станкевич, К. ван Схонефельд, Аммер, издатель де Риддер (Mouton), – с восхищением смотрели и слушали. И было от чего прийти в восторг. Один за другим говорили или бросали короткие реплики Вяч.Вс. Иванов, Виктор Финн, В.А. Успенский и другие. Вдруг сразу помолодевший от этого контакта Якобсон быстро завладел вниманием и стал говорить о положении в современной лингвистике. Его засыпали вопросами. Помню, как он оживился, когда Миша Поливанов задал вопрос о его встречах с Нильсом Бором. В самом тоне вопроса чувствовалось глубокое действительное преклонение перед Бором, которое потом пронизывало весь курс его лекций, и, кроме того, само имя – Поливанов – и факт, что его носитель – физик, не могли не зажечь Якобсона[23],