Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

болтается около меня, пока бог грехам терпит; место есть – сиди сколько хочешь, хоть ночи насквозь; меня же он не укусит, а два с полтинкой все-таки в кармане. Да и кто же нонче отказывается от денег? Разве дурак-дуракович один, да и тот, пожалуй, уж подумает: «Эй, никак взять?»

Так и порешили; с другого же дня Вася по соседству с Азором и Шеверюшкой стал побегивать через дорогу в новый башмачный пансион. Но туг опять вмешалось одно обстоятельство: сам Павел Кузьмич заметил, что наука у Жбанчика шла по-сапожному тугонько, и потому тотчас решил перевести Васю (как обыкновенно переводят учеников из класса в класс) к отцу дьякону.

Ну, конечно, приходский дьякон Гурий Варсонофиев Амаликоиерусалимов – само собою уж разумеется – не был похож на башмачника Федора Жбанчика. Павел Кузьмич был самого высокого мнения об отце-дьяконе Гурие, и так был доволен, что тот взял учить его Васю, что даже с одышкой прибежал домой, и еще с улицы закричал в окошко своей Марфуше: «Нашел, матушка, нашел! Да еще какого человека-то нашел! Просто сокровище!» Мало того, когда бестолковая Марфуша заметила было что-то о дороговизне дьяконского учения, так Павел Кузьмич даже осердился на нее и закричал: «Дура ты баба и есть! Ну, да ты забери себе в голову-то хоть это: ведь не с бухту же барахту поставили его в дьяконы-то к нам? Пословица говорится: Не учась в попы не ставят; ну, значит и в дьяконы тоже. Уж верно он протер лямку-то по-солдатски: поди, я чай, в восминарии-то одной, примерно лет пятнадцать высидел, между четырьмя стенами! Ну, так неужели же по-твоему, по-бабьи, как вошел он туда, так и вышел оттудова дурак-дураком? Хоть по строчке он зубри в год, так все-таки пятнадцать-то строк знает. Не Федор же он Жбанчик какой-нибудь наконец, все-таки отец-дьякон называется – человек ученый, человек образованный!»…

А действительно ученый и образованный отец-дьякон, как человек просвещенный, взялся учить Васю не просто одной только грамоте; нет, он взялся за двадцать пять рублей, на выучку, обучить Васю всему и даже петь по нотам. А чтобы дело шло ходчее и учиться было веселей, отец дьякон денежки взял вперед. Павел Кузьмич безусловно веровал в отцов попов, дьяконов и монахов, а потому, посоветовавшись с Марфушей, тотчас занял у барина беленькую и с почтением вручил ее отцу-дьякону. А Марфуша с этого же дня начала караулить субботы и в каждую из них стала отсылать к отцу-дьякону свои блины. А мне из достоверных источников известно, что блинам этим отец-дьякон спуску не давал, и даже на скромный субботний приход Васи с поклоном всегда отвечал громогласно: «Го-го-го! опять блины? – давай-ка их сюда».

Дьяконское просвещение Васи началось вот чем: Вася каждое воскресенье стал ходить в церковь, становился на клирос, и стоило только отцу-дьякону толсто выговаривать: «Господу помолимся!» – Вася так выводил за дьячком Парамонычем: «Господи, помилуй», – что сам Павел Кузьмич с умилением думал в эту минуту: «Ай да злодей мальчишка, как он славно выводит!»

Но Павел Кузьмич, несмотря на восхищение, был человек беспокойный: он и тут скоро заметил, что у отца-дьякона все шло только пенье да пенье, а главные науки – читанье и писанье – вперед не подвигались; Павел Кузьмич взбунтовался против отца-дьякона до того, что не вытерпел, и самому Васе сказал однажды: «Твой отец-дьякон верно дьячка из тебя хочет сделать; оставайся-ка сегодня дома, нечего туда шататься: ты там все шалберничаешь да орешь, да сапоги только дерешь». Сердце Васи возрадовалось, когда он услыхал о том, что наука опять кончилась. И вот, почувствовав свободу, он опять стал действовать так размашисто, что от рубашонок и сапог полетело только клочье. Павел же Кузьмич на это размашистое житье сына опять взглянул искоса, – словом, Павел Кузьмич был из числа тех беспокойных и упрямых людей, которым если попадет что в голову, обухом не выколотишь. Через неделю он еще отшарил какого-то нового учителя, Асафа Мироныча Бутылкина, по настоящему его ремеслу – сапожника, и упросил убедительно, чтобы тот уж наконец доучил ему сына, как следует, до конца.

– Народишко-то больно нонче бессовестный стал, – говорил Павел, когда они окончательно поладили с новым учителем: – Деньги-то берут, а ребятишек ведь ничему не учат. Шутка сказать: вон отец-диякон двадцать-пять рубликов взял с меня, а спроси-ка его: чему научил он мальчишку? – Петь разве только, а уж больше-то ничему. Ну, а ведь для нашего брата двадцать-то-пять рублей – капитал! их на полу не поднимешь.

– Что и говорить, золотик, конечно… вишь народ уж стал такой, – заключил глубокомысленно сапожник, смотря в землю: – до денег-то больно падки, так и трясутся, как кощеи…

– То-то, друг, падки, а это, по-моему, не годится; по-нашему возьми, так возьми за дело, а попусту-то что обирать человека? Это не дело какое; там хоть за труды, – а это что?.. Пожалуйста уж, Мироныч, будь отец родной: прошколь хорошенько, сделай милость, я уж тебе того…

– Не сумлевайтесь, я уж… чего тут толковать – это мне дело известное – не первого вашего: вон у меня и Перепелкин старшенький-то учился – ну, тоже остались бабушка с дедушкой довольны так, что-и!..

Таким образом за Васю принялся еще и сапожник Асаф Бутылкин, который верно не читал басни Крылова.

У нового учителя Асафа Мироныча Вася начал закомуристо отхватывать заглавные буквы, величиною в полстраницу, начал даже слегка пробовать себя и по прописи, проучил насквозь часослов, перешел легонько на псалтырь и стал в последней строке пописывать и цифры до десяти.

Павел Кузьмич был отменно доволен новым учителем Асафом. Да чего же и лучше: сапожник вечно сидит на одном месте, а Вася сидит около сапожника; сапожник вечно мурлычит свою песню, а Вася сверчит, как сверчок, свой псалтырь. Иногда разве только для разнообразия сапожник постучит молотком, а Вася в это время молча разинет широко рот и выпишет свой заглавный аз. Самое позевание учителя учеником, и то было удивительно согласно. Стоит только начать раздвигать челюсти учителю – Вася уже разевает рот свой как западню, – и наоборот: стоит только Васе разинуть ротишко и перекрестить его крестом – учитель Асаф уже гамкнул, как волк! Даже в самом разговоре, и то придерживались они какого-то согласного порядка. Если бы вздумалось, например, учителю спросить ученика: «А что, брат, никак уж позевается?» – ученик отвечал, как эхо: «Да-с, Асаф Мироныч, позевается».

– Ну, а что, брат, поэтому не пора ли нам кончить?

– Да-с, Асаф Мироныч, пожалуй, пора уж и кончать.

Словом, когда ни