Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона - Валентин Петрович Катаев

Видя афишные тумбы, слыша звонки конок, я погружался в очарование города, и мне уже казалось странным, что я куда-то бежал, зачем-то ночевал под виселицей в серебряной полыни, посреди старинной турецкой крепости, сидел, скрючившись, под брезентом на дубке “Святой Николай”, а потом беседовал в тесной каюте со старым моряком, выслушивая его жалобы на человеческую несправедливость, и так далее.

Разумеется, помощника с “Васильева” мы надули – и денег ему не принесли, считая, что пароходство от этого не обеднеет, да и денег не было…

…что же касается старика Бондарчука, то я свое слово сдержал: пошел к товарищу, отец которого был начальником торгового порта, и товарищ повел меня в управление к своему отцу, в громадный кабинет, выходящий окнами на шумный Одесский порт, на эстакаду, по которой катились красные товарные вагоны с бессарабской пшеницей.

Отец товарища оказался добрым коренастым человеком в форменной тужурке, даже, кажется, с погончиками, с орденом на шее, с крепкой серебряной головой, подстриженной ежиком. Он толкнул меня в глубокое, очень удобное кожаное кресло, и я, утопая в нем, произнес горячую речь о несправедливостях, творящихся в управлении портом, и о безобразном случае со старым опытным шкипером, хозяином дубка, который сорок лет проплавал на паруснике, а ему не хотят выдавать штурманское свидетельство, необходимое ему до зарезу.

Начальник порта слушал меня внимательно и даже сочувственно, но вдруг его лицо изменилось, по губам, под усами проползла странная улыбка – не то насмешливая, не то горькая, – и он сказал:

– Погодите-ка, молодой человек. Кажется, я вас понял. Дело идет о хозяине дубка “Святой Николай” Бондарчуке? Не так ли? Мы его хорошо знаем. Вы совершенно правы – это прекрасный, опытный моряк-парусник, его дубок приписан к Одесскому порту, но – поймите! – мы просто не имеем права выдать ему свидетельство, так как это строжайшим образом запрещено законом. Не можем же мы идти против закона. За это, знаете ли, можно и под суд угодить.

– Но почему же? Почему? – воскликнул я из глубины кресла.

– Потому что, к сожалению, он дальтоник, – печально сказал начальник порта. – Разве он вам об этом не говорил?

– Нет, не говорил.

– Ну вот видите. Старик никак не может примириться с этой мыслью.

Заметив по выражению моего лица, что я не совсем представляю себе, что такое дальтоник, начальник порта разъяснил мне сущность дальтонизма: неспособность человека отличать один цвет от другого.

– Подумайте, как же мы можем выдать штурманское свидетельство человеку, который не отличает красного цвета от зеленого, то есть, по существу, красного сигнального огня от зеленого! Ведь в море это дело нешуточное, тут дело пахнет катастрофой, можно потопить корабль, погубить сотни людей.

– Он мне не сказал, что он дальтоник, – пролепетал я.

– Он, – продолжал начальник порта, – хотя и старый, хороший моряк и душа-человек, но непроходимая темнота: не верит в дальтонизм. Он искренне считает, что это всё выдумали врачи, чтобы сорвать с человека хабара.

Признаться, я и сам впервые узнал о существовании дальтонизма.

– А как же дальтоники видят?

– Видят так же, как и мы, но только не различают цветов. Так что, мой молодой друг, к величайшему сожалению, ничего не могу сделать для вашего протеже.

В этот день я долго думал о старом Бондарчуке, о его печальной участи.

…смотреть на мир и не видеть красок!..

Не знать, что волны – сине-зеленые, что солнце на закате и на восходе – красное, а видеть всё вокруг каким-то бесцветным, однотонным, окрашенным: лишь одними оттенками серого и черного. Впоследствии я узнал, что именно таким представляется мир собакам. И, ложась спать, я горячо, со слезами на глазах благодарил бога, в которого я еще тогда верил со всем жаром своей младенческой души, за то, что он дал мне счастье не быть дальтоником и видеть мир во всём богатстве его красок.

Модель Блерио

Как вспомнишь теперь то легкомыслие, ту внезапность, неожиданность для самого себя, с которой в голове моей вдруг, ни с того ни с сего, рождались самые поразительные идеи, требующие немедленного претворения в жизнь, – то не можешь не улыбнуться, а отчасти даже пожалеть, что уже нет в тебе той дьявольской энергии, той былой потребности немедленного действия, пусть даже подчас и весьма глупого, но всё же действия!

Например, история с моделью Блерио.

Почему меня вдруг осенила идея сделать модель аэроплана Блерио? Еще за минуту я даже не думал об этом. И вдруг как молния ударила! И при ее вспышке я во всех подробностях увидел прелестную модель знаменитого моноплана, недавно перелетевшего через Ла-Манш. Причем эта модель каким-то образом была сделана моими руками.

Впрочем, тут же я понял, что делать одному модель Блерио будет скучно, а надо непременно найти себе помощника, и тут же мне почему-то представилось, что лучше Женьки – не моего брата, а другого Женьки, реалиста по прозвищу Дубастый, – мне товарища не найти. И сейчас же как по мановению волшебной палочки на улице появилась фигура Женьки Дубастого, печально возвращавшегося из своего реального училища, где он схватил две двойки и был к тому же оставлен на час после уроков.

С горящими глазами я ринулся к Дубастому и, еще не добежав до него десяти шагов, крикнул на всю Отраду:

– Давай сделаем модель Блерио!

– Давай! – ответил он с восторгом, хотя до этого момента ему никогда в жизни еще не приходила мысль сделать какую-нибудь модель.

Немного поразмыслив и остыв после первого восторга, Женька спросил:

– А зачем?

– Продадим на выставку в павильон воздухоплавания, – немедленно ответил я, сам удивляясь, откуда у меня взялась эта мысль.

– А нас туда пустят без билетов? – живо спросил Женька.

– Конечно пустят, раз мы покажем модель.

– А где мы возьмем модель? – спросил Женька.

– Чудак! – воскликнул я. – Сделаем.

– Сами?

– Сами.

– А с моделью пустят?

– Безусловно!

– Тогда давай.

– Давай ты будешь делать крылья, а я колёса.

– Идет!

Мы тут же – не теряя времени – побежали в подвал дома Женьки Дубастого и быстро нашли там множество всякой всячины, необходимой для постройки модели: молоток, гвозди, моток шпагата, банку клейстера, проволоку, на которой в царские дни развешивались вдоль дома иллюминационные фонарики, обрезки каких-то досок, пилу, куски коленкора, национальные флаги, вывешивавшиеся у ворот по праздникам (они были необходимы для покрытия “несущей поверхности” нашего моноплана), и в числе прочего тюбик универсального клея “синдетикон”, весьма популярного в то далекое-предалекое время.

…”синдетикон” действительно намертво склеивал самые различные материалы, но в особенности