Шестьдесят пять лет в театре - Карл Федорович Вальц

В пьесах, где было необходимо изобразить пожар, на декорациях, изображающих балки, клалась вата, пропитанная спиртом, которая и поджигалась с колосников. Декорация рушилась, пылающая вата падала на сцену, где медленно и догорала. Эффект получался большой, но и опасность была не меньшая. И все таки все как то сходило благополучно.

Ко всяким противопожарным мерам дирекция относилась скептически и отмахивалась от них руками. Помню, как то мною была сделана модель сцены Большого театра с устройством целой системы водопроводных труб. Во время пожара надо было нажать лишь одну кнопку, и вся сцена немедленно заключалась в коробку из сплошных водяных стен. Дирекция с большим вниманием выслушала мои объяснения, осмотрела модель и, наговорив мне кучу любезностей, сослалась на полное отсутствие средств для проведения подобного плана в жизнь. Решив, что плетью обуха не перешибешь, я пожал плечами и подарил свою модель в театральный музей Бахрушина, где она красуется и доныне.

Я где то уже упоминал об электрической луне, сделанной мною в театре у Лентовского. До этого луна часто применялась как декоративный эффект, но ее устройство было совсем иное. На двух проволоках (чтобы не вертелась) к колосникам привешивалось матовое стекло, изображавшее луну, сзади же подвешивалась лампа о двух рожках, которая и просвечивала сквозь стекло, отбрасывая на декорацию круг света, изображавший фотосферу. Когда мною была сфабрикована электрическая луна для Лентовского, то дирекция Большого театра в лице управляющего Кавелина сделала мне упрек, что я мало забочусь об интересах казенных театров. На это замечание я ответил фразой из «Севильского цирюльника»: «дайте денег и я вам все устрою». После этого разговора и в Большом театре появилась луна со свечой Яблочкова.

Заговорив о Лентовском, не могу не добавить еще кое какие подробности для его характеристики. Я упоминал уже, что он был чрезвычайно скуп. Эта скупость отсутствовала лишь в отношениях его к сестре, которую он обожал. Малейшее ее желание и прихоти исполнялись немедленно, для ее удовольствия зимою выписывались и покупались редкие тогда в Москве фрукты и живые цветы, словом, для нее Лентовский был готов на все. Привязанность Лентовского распространялась еще на одного человека, очень ему близкого. В московском балете служил некто Гуляев, по театру Леонидов, человек талантливый, но слабохарактерный. Лентовский обратил внимание на его способности и сделал из него нечто вроде режиссера и театрального поэта. Леонидов был обязан сочинять стихи и слова к романсам на разные случаи и события. Так как он писал в газетах рецензии о балетных спектаклях (между прочим рецензии очень основательные и справедливые) и обладал бойким пером, то это амплуа было ему не в тягость. Зато другая обязанность стоила ему много здоровья. Леонидов был постоянным собутыльником Лентовского, который пил зверски. Часто можно было застать такую картину: Леонидов на полу, на четвереньках с ощеренными зубами изображал тигра, а Лентовский с бичем в руках воображал себя укротителем диких зверей. Но что было нипочем могучей натуре Лентовского, было совсем не под силу хилому Леонидову. Лентовский же проделывал невероятные эксперименты над собой и почти никогда не бывал болен. Зимою, например, в лютые морозы, он часто выходил из своего домика, находившегося в саду Эрмитаж, на воздух, предварительно раздевшись до нага, и во время подобных прогулок никогда не простужался.

За границей, куда Михаил Валентинович часто ездил в поисках за новинками, он дивил всех своим своеобразным костюмом и любовью спаивать иностранцев.

Заговорив об оригинальных личностях, не могу не обмолвиться (хотя быть может это и несвоевременно) о пресловутом московском генерал-губернаторе князе В. А. Долгорукове. Долгоруков был в родстве с царем и ему закон был не писан. В Москве он распоряжался как в собственном доме, и рассказы про его анекдотические мероприятия и распоряжения были неисчислимы. Вместе с тем этот администратор был очень популярен в Москве не только в богатых слоях общества, но даже среди рабочих и бедноты. Вероятнее всего подобные явления объясняются как добротой, так и общедоступностью и простотой в обращении этого губернатора, сменившего памятного в Москве графа Закревского. Долгоруков был завсегдатаем театра и любил быть в курсе всех мелочей театральной жизни. Ко мне он относился очень благосклонно. Бывало, идешь по Тверской мимо теперешнего московского совета и видишь Долгорукова, сидящего в своем кабинете у окон, выходивших на площадь. Если губернаторский взгляд падал на меня, то он сейчас же начинал махать рукой и подавать всевозможные знаки, показывая, чтобы я зашел к нему. В его кабинете мне приходилось проводить изрядное количество времени и давать подробный отчет о всех театральных происшествиях, причем Долгоруков бывал особенно доволен, когда я повествовал о каком либо неприятном для дирекции случае, так как он с необычайной ненавистью относился ко всякому начальству, а к театральному в особенности. Летом, не раз мне приходилось встречаться с губернатором на гуляньях в Петровском парке и в Сокольниках, где он неизменно присутствовал. Этого администратора приходилось не раз вспоминать добрым словом впоследствии, когда наступило суровое правление в. к. Сергея Александровича.

Нелюбовь Долгорукова к театральному начальству мне вполне понятна — большинство из управляющих театрами, руководя судьбами русского искусства, все же оставались чиновниками до мозга костей. Это замечание относится даже к самому лучшему из них. Вот, например, разительный случай, бывший во время управления конторою Кавелиным, человеком, как я уже говорил, далеко не ограниченным. В то время в Малом театре служил артист Воронский. Он талантливо исполнял крестьянские роли и кроме того обладал прекрасным голосом, и обычно ему приходилось петь в пьесах Островского, где часто встречаются вокальные места. Как то в Большом театре шел «Воевода», и Воронский по обыкновению с большим успехом пел русские песни. Я как раз находился в это время за кулисами на левой стороне сцены, неподалеку от дверей директорской ложи. Неожиданно эти двери раскрылись, из них вышел Кавелин и обратился ко мне с вопросом, кто так прекрасно сейчас пел. Я с удивлением ответил управляющему, что пел Воронский, который уже несколько лет исполняет подобные партии. Кавелин широко раскрыл глаза, сказал, что никогда его раньше не слыхал, и ушел обратно в ложу. Этот случай так и не изменил судьбу бедного Воронского. Он был осужден продолжать влачить несчастное существование на маленьком окладе содержания и искать себе побочный заработок в купеческих домах, где его форменным образом носили на руках, но при этом и безжалостно спаивали. Все попытки Воронского добиться у дирекции разрешения поступить в консерваторию ни к чему не привели, так как театральное начальство не желало лишиться «полезного актера». Для бедного Воронского