Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

достигли ее дома уже в четвертом часу. В прихожей она вдруг повернулась и обняла его, – он подумал: «обняла мое пальто», – и долго смотрела ему в глаза своими темными в полутьме очами, словно припоминая, кто он.

Она замерзла, и он поставил чай, но еды почти не было, холодильник был пуст. Все же она принесла ему что-то поесть, и он ел вместе с ней, хотя на самом деле один, – она ничего даже не попробовала, – из плошки винегрет, политый каким-то простым маслом, ему хотелось назвать его древесным или деревянным, и тонкий прямоугольник черного хлеба с темной каймой. После шампанского простая вода и чай действовали отрезвляюще и унимали холод этой новогодней, но несколько бестолковой ночи. Привыкший во всем разыскивать какой-то смысл – может быть, мнимый, – искал он его и здесь, но не находил.

Вдруг Ira произнесла:

– Не поверишь, но буквально вчера я обнаружила обрывок окончания своей давней статьи – рецензии на вышедшую книгу стихов Переулкова, я помню отрывок по памяти, хотя и засомневалась вчера, я ли все это писала: «Критически мыслить – святая обязанность интеллигента. Но надо видеть просветы во всем, иначе связь с будущим будет утеряна, утрачена. Поэт П. радоваться бытию не умеет, он и в раю будет Богу делать замечания».

24

Зимняя сессия наступила. Надо было сдавать и принимать экзамены, и самое сложное, хотя все казалось теперь легким, как ему-Вертоградскому принимать экзамен у себя-студента? Можно было, конечно, проставить неявку, что он, собственно, и собирался сделать, а потом как-то так боком сдать в пересдачу или даже напроситься, что вообще-то запрещалось, напроситься сдавать экзамен в дом к самому профессору.

Все же удалось кое-как сдать с помощью Iry большую часть предметов, оставив за собой несколько тянущихся по земле хвостов. Оставался последний экзамен – именно по его курсу лекций. Но все миновало как-то неожиданно просто. Он-студент покружился в толпе студенток, пришедших сдавать экзамен, а потом исчез на мгновенье и уже явился в образе профессора Вертоградского. Все были настолько озабочены своими делами, что никто не замечал исчезновения или внезапного появления какого-нибудь студента. Поэтому, когда все разошлись, Вертоградский просто проставил себе отметку в студенческую зачетку незнакомым или слегка изменившимся почерком. Не долго он думал, какую поставить отметку, и поставил осторожную «четверку», – в том была несомненная правда: именно на «хорошо» он оценил знание своего предмета самим собой. Что не требовало пояснений, поскольку курс его был настолько спонтанно созданный, временами угасавший, но все же возрождавшийся, что нельзя было его зачесть как нечто вполне состоявшееся, – но и как небывшее тоже нельзя. Со студентками во время экзамена Вертоградский вел пространные беседы, задавал философские вопросы, которые не подразумевали прямого ответа, ставя их иногда в недоумение. Некоторые студентки демонстрировали удивительные познания в эстетике и искусстве, так что ему приходилось порой скрываться как бы из виду за туманным занавесом из каких-то футуристических заявлений или заданий. С некоторыми он обсуждал всерьез возможность написания здесь на экзамене небольшой книги воспоминаний о вчерашнем прошедшем дне – в свете представлений лекционного курса. Тем самым ставя некоторых в тупик, но милостиво подсказывая, какими штрихами можно это создать, – при этом он апеллировал к своим словам, которые он якобы произносил на лекции, и ему доверяли, поскольку запомнить их было сложно, а конспектов лекций как таковых не существовало. Когда ему отвечала Ira и еще одна студентка, он задал им один и тот же дополнительный вопрос: что означал исторический повтор – через много веков, – а именно изгнание музыки Платоном и разрыв Ницше с Вагнером. Он думал, что они откажутся отвечать, и он с облегчением поставит им вполне заслуженные «пятерки», но они отвечать начали, и он с изумлением обнаружил, что не знает и сотой доли того, о чем говорили они, перебивая друг друга и в то же время словно помогая своими голосами.

Но после всех уже экзаменов и тревог друг его Осли, запинаясь и извиняясь, спросил его, не попробовать ли ему взять нечто вроде семестрового отпуска? «Твой курс оказался слишком заоблачным… – смягчал он свою речь, – и поэтому непонятным». «Да, именно к чему-то подобному я тебя и призывал, но все же не настолько». «Может быть, студенткам надо подрасти… и тебе подумать и через год продолжить уже на новом уровне и с совершенно новыми силами».

Такая весть совпала со словами Iry, которая однажды произнесла то, что говорила когда-то ночью, но сейчас совершенно спокойно и при свете дня: «Я ухожу из университета». Верт – так она его однажды назвала, но больше не повторяла, с надеждой спросил: «В знак протеста против моей отставки?», но она его разочаровала: «Ну, во-первых тебя не отставили, а лишь отправили собраться с мыслями. Что полезно тебе: будешь ходить по лесу и, как грибы, собирать в одно лукошко разбросанные мысли. Но самое главное – я сама собиралась уйти оттуда». – «Уйти оттуда, но куда?» – «В большой мир – в настоящий универсум – там мои университеты, и там я буду основывать свой новый университет». Все это звучало высокопарно и совсем не похоже на нее, о чем он ей и сказал. «У тебя научилась, – отвечала она, – но вообще это ты меня настропалил, ты мне указал путь-дорогу, за что тебе благодарна, кое-какие мои мысли ты подтвердил, и я решила – пора». – «Но куда же ты двинешься? Что ты умеешь? Я ведь этого не знаю». – «Я сама про себя многое не знаю, ну а ты тем более. Хотя я тебе говорила, сколько мне реальных, а не кажущихся лет, только не говори ерунды вроде «на сколько кажется, значит столько и есть»». Вертоградский осторожно произнес: «Знаю, что ты уже где-то училась», – он произнес это искренне, потому что видел, что Ira давно уже ушла из школы, но выглядела свежо и, можно сказать, зелено. «Мне двадцать восемь, как и тебе в твоем нынешнем фальшивом студенчестве». Он вспомнил, и это число еще раз удивило его – такое совпадение, если она говорила правду, а она тут же ему предъявила паспорт, хотя он совсем не просил, – некоторым образом они оказались ровесниками, но, главное, она оказалось гораздо старше, хотя внешне никак предположить это было нельзя. Вдруг он увидел перед собой женщину, которая многое пережила и, главное, передумала, а в том, что она думает и мыслит быстрее и интенсивнее, чем он, он усомниться не мог. «Зачем же ты вообще вступила в этот университет?» – все же спросил он. «Чтобы найти единомышленников, наверное». – «Ну и нашла» – «Одного, да, – улыбнувшись,