Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

27

Несколько дней он на полу занимался разбором ее бумаг, наконец, он оторвался от пола и огляделся по сторонам. И увидел, чуть ли не впервые, слегка запыленное пианино. Он потрогал его и смахнул с него пыль фланелью. И увидел другие шкафы, которые были замкнуты. Выходя из комнаты, подумал, что и пианино, наверное, закрыто на ключ.

Ira намекнула ему, что поскольку вечером дома ожидается исключительно женское собрание, то лучше бы ему куда-нибудь вечером удалиться. Хотя бы на время. Он даже рад был появиться вновь на улице, поскольку последние дни совершенно стал архивным юношей, хотя и выйдя сейчас временно из студенческого возраста. Может быть, потому что он увидел сегодня фортепьяно с закрытой крышкой, ему захотелось услышать музыку. И он поехал в консерваторию наобум, совершенно не представляя, какой концерт там сегодня ожидается, да и ожидается ли что-то.

Оказалось, что вечером в консерватории должен был выступать известный пианист. Русского происхождения, московского музыкального образования, но живущий давно за границей. За билетами в кассу, он сразу почувствовал, подходить было бессмысленно. Всюду спрашивали лишний билет. Отрешенный, он стоял молча у памятника, понимая, что и так в апрельский вечер хорошо стоять на свободном воздухе, и можно просто и долго молча простоять рядом с музыкальным дворцом. Молодая женщина подошла к нему, и немного вглядевшись в него, вдруг спросила:

– Вы не лишнего билета ждете?

– Да, именно его, – ответил он, невольно улыбнувшись, в такт вопроса.

– Я ждала подругу, но оказалось, что она сегодня не может. Так что возьмите.

И она оторвала от пары билетов один.

– Сколько я вам должен? – спросил он, сообразив, что вряд ли осилит эту цену, потому что, судя по всему, билеты были не дешевые, а дешевых не было совсем.

– Нисколько. Это второй амфитеатр. Уж какие смогла достать.

Он почувствовал благодарность за ее слова, потому что понял, что даже если бы вынул все свои средства и добирался бы потом домой пешком, не смог бы купить билет. Никого из знакомых он не разглядел в огромной толпе внизу, на лестнице, и выше на площадках перед входами в зал. Девушка, подарившая ему билет, спросила сразу, как только они оказались рядом:

– Как к вам можно обратиться?

– По имени?

– Да.

Он сказал, и она назвала свое имя. И затем перед началом концерта она, вначале робея, но потом все увлеченнее, стала с ним говорить – то есть говорила в основном она – о музыке, о заезжем музыканте и о многом другом. Во время концерта он время от времени подымал взгляд и видел за высоким окном большого зала вечерние крыши и дальше высокую квадратную башню, на которой меняла цвет, наверное, рекламная кайма: белая, оранжевая, лазоревая, зеленая. Во время антракта он, сказав благодетельнице и соседке, что хочет выйти на улицу, подышать, понял, что с несомненностью должен торопиться и вернуться домой.

Собирался он уже двинуться вбок по улице, как его окликнули из толпы зрителей, вышедших покурить на теплый воздух. Он оглянулся и узнал, правда, не сразу, потому что не видел давно, знакомого регента из Илии Обыденного. Они обнялись троекратно. Тот обрадовался встрече и сразу попытался с ним обсуждать пианиста, мол – виртуоз, который высыпал в зал гору музыки, для этого и репертуар специальный подобрал вроде листовских трансцендентных этюдов. Сказал он, что торопится, но регент на прощанье все же успел произнести:

– Не доходишь, наверное, до Обыденских переулков. Что-то я тебя давно у нас на службе не видел.

Он, уже уходя, склонил немного повинно голову в сторону регента на прощанье.

Идя знакомыми, но забытыми уже переулками, он вдруг понял на минуту, что забыл, какое время года сейчас, и с трудом внушил себе, что сейчас его любимый апрель. Почему-то с равной вероятностью ему представилась и осень, и что он в юности и в октябре, и в апреле проходит опять по тем же своим следам на асфальте.

Придя в квартиру и осторожно открыв входную дверь своим ключом, он постарался, чтобы не звякнул, не прозвонил фарфоровый колокольчик у двери. Он сразу услышал приглушенный ее голос, шедший из ее комнаты. Сквозь вертикальную узкую щель едва приоткрытой двери в комнату был виден горевший экран компьютера, освещавший в полутьме силуэты сидевших на полу слушательниц. Ira говорила прямо в экран, так что ее речь была обращена, видимо, не только к находившимся здесь, но и по ту сторону экрана, возможно, многочисленным другим слушательницам, с которыми, наверное, связь поддерживалась по скайпу.

Он, стараясь не прошуметь, прошел в свою комнату и оставил дверь немного приоткрытой, так что некоторые слова и фразы все же долетали до его слуха. Он лег на диван и, смотря сквозь незакрытое шторами окно на светлый весенний вечер, слушал ее речь, доносившуюся как бы издалека и, как он подумал почему-то, не только из отдаленного пространства, но и времени. Отрывки предложений и слов слагались в некую повторяющуюся и монотонную череду, которая действовала на него умиротворяюще: «Универс… здание из воздуха… по всей земле… материнское право… строительство в движении… земля… женское сейчас опережает мужское… гибель неизбежна… если… не станет общечеловеческим пониманием…». Слова и слоги текли перерывистым, но все возобновляемым потоком, ему казалось, что некоторые отрывки он слышал раньше в ее речах или придумывал сейчас, все это журчание звучало как музыка, и он уснул.

Проснулся он среди ночи оттого, что ему показалось, что в квартире кто-то тихо рыдает. Он спал, как и прилег, в одежде, – сейчас он бесшумно поднялся и пошел, не зажигая света, к комнате Iry. Дверь была полуотворена, и он понял. То, что он принял за рыдание, было тихой музыкой – Ira сидела в темноте за пианино и тихо, но внятно играла. Она не замечала его, стоящего у двери, – это была импровизация, – временами она немного сбивалась, видимо, давно не играла, но сейчас играла проникновенно и для себя.

Он стоял долго в дверях, зная, что она не слышит его присутствия, затем бесшумно вернулся. Этой ночью она впервые не пришла в его комнату.

28

Не мог он заснуть и ждал ее и не знал уже, не болен ли он, холод проникал к нему, хотя вроде было вокруг тепло. Чувствовал он озноб даже под одеялом и забылся лишь под утро. Снилась ему аудитория под открытым небом, Ira в светло-зеленой блузе и прямой белоснежной юбке до земли, на песке у ее ног были красавицы-ученицы Скукогорева,