Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

одного, вернее, только один, потому что речь шла об институте: «Всероссийский НИИ фуражных культур им. Вильямса». Особенно его вначале поразило слово «им» – и он подумал тогда: «кому это им», и только потом разглядел точку в конце и понял простейшую вещь, что это просто означало сокращение слова «имени». Но имя запало в память, и теперь вглядываясь в памятник, он, кажется, понимал и кому «им» это было. Памятник был посвящен создателю травопольной системы, – полузабытое название, – то есть ему, но «им» появилось как ошибка, – быть может, в знак признательности от многих культур земледелия. Благодарные травы и другие растения склонялись к его ногам. Стоял этот огромный памятник, но в оставшейся с осени листве, сперва незаметный, и словно травы на постаменте склонились к манжетам его брюк, у самых каменных башмаков в знак бесшумной благодарности.

Он сделал несколько шагов в сторону и очутился среди редких сейчас растений, среди белых еще от снега яблонь и вишневых деревьев и почему-то вспомнил прочитанную еще в школьные годы, но почему-то затверженную тогда наизусть выдержку из произведений Мичурина: «Сорт вишни „Надежда Крупская“ произошел от скрещивания вишни „Идеал“ с вишней „Краса севера“». Подумал он, что Ira посылала его куда-то на север Москвы, чтобы он видел эти растения, эти травы и ветви. Вспоминал он невольно о зимнестойких сортах груш с женскими именами, о которых помнил смутно. «Дочь Бланковой» – одно было из таких, хотя он не был уверен. И даже, кажется, «Кармен», рожденная от скрещения этой самой груши «Дочь Бланковой» и английского сорта «Вильямс». Он вспомнил даже определение качества этой первой груши – «с полутающей мякотью».

Он снял мягкий снег с ветки одной яблони и сжал в руке. Этот комок стал каким-то белым текучим плодом в его руке. «Весна на носу, – думал он, – все вокруг теплеет, а наши отношения с Iroi становятся странно прохладными…» Она не приходила больше в университет и не сопровождала его, хотя ведь и он-студент тоже появлялся там все реже и реже. Как учитель он исчез оттуда окончательно, все же попытавшись еще раз поговорить об этом с Осли. Но тот при всей дружбе не мог ничего поделать. Единственно, он обещал, что если уляжется несколько скандальная ситуация с его преподаванием, можно будет опять спросить, надеясь, что все немного обо всем забудут.

Сейчас он, несмотря ни на что, немного тосковал без той профессорской трибуны, без девичьих взглядов, которые он ловил иногда на себе, – словно солнечные зайчики, они были неуловимы, и все-таки теплый осенний свет оставался от них на лице. Теперь он был только студент, Ira ушла из университета, и, подражая ей, постепенно оттуда уходил и он.

Ira все больше погружалась в неведомую ему деятельность, причем интенсивность ее работы становилась все больше. Она вначале брала его на некоторые собрания, но там были в основном, а потом и полностью девушки и женщины, и его присутствие само собой становилось неуместным. Он помнил то отчетливо прочитанное им этой осенью высказывание о римской богине, которую называли Доброй, а в других странах по-другому, и на тайные собрания, посвященные ей, мужчины не допускались. Греки говорили, что она та из матерей Диониса, имя которой нельзя называть.

26

Наступила весна, и он понял, что вслед за Iroi окончательно ушел из университета. «Подался в мир», – как он прошептал сам себе. Но что значил для него этот мир? Он даже не решался войти в свободный мир интернета. Соцсети казались ему ловушкой. Хотя он их просто не знал. Он знал только, что Ira находится там постоянно, и чуть ли не миллион друзей – мнимых, конечно, и виртуальных у нее там есть. Но для себя – он не мог туда войти, словно опасаясь за свою эзотеричность – как он говорил про себя. Выдаст секреты Полишинеля, о которых, ему казалось, знали только Ira, Осли и он.

С Женскими курсами он расстался, и все же жалел. Лица слушательниц являлись ему явственней, и он мог различить их черты. Он мог бы даже лицо Iry, как ему казалось иногда, описать, но все же он не мог к этому подступиться. У него теперь было больше времени, и он мог что-то делать и по своей работе. И продолжить «эстетические заметки», как он их называл, рассматривая с изумлением свои наброски, иногда с трудом разбирая их, которые он делал впопыхах, готовясь к лекциям. Студент и профессор, которыми он был, стали теперь призрачными фигурами, но все же он чувствовал их присутствие, они неподвижно стояли по сторонам его стола вроде почетного караула, пока он что-то и не поднимая головы быстро писал за столом.

Он больше времени теперь проводил в квартире. Ira с утра до вечера отсутствовала, хотя почти не говорила ему, где она бывала. Лишь один раз спросила вскользь, есть ли у него паспорт для заграничных поездок. Он часто смотрел за окно, когда поднимал взгляд от своих заметок. И видел, что снег уже сошел. И почти без сожаления – он сам поразился такому спокойствию – увидел однажды, что крыша гаража очищена от снега, – тусклая темная крыша под солнцем, но блюдца там уже нет. Где-то в снегах исчезла, наверное, разбившись, тонкая перламутровая скорлупа, но он и это простил Ire, вернее, он почти не думал о перламутровом блюдце, а если и думал, то без сожаления.

Он мог иногда теперь даже фиксировать свою мысль, чего последние полгода ему почти не удавалось делать – настолько он был погружен в хаотические разрозненные действия. На кухне сквозь стеклянные створки шкафа сверкнула как-то на солнце новая сковородка – сверкнула, потому что на ней никогда ничего не жарили. И появилось невольно имя Сковороды. И словно поджидало его это изречение Григория Сковороды: «Любовь – порождение Софиино». Но его тут же повлекло другое высказывание этого мыслителя – известное настолько, что пародийно переиначено было много раз, он помнил только один вариант, неизвестно кому уже принадлежавший: «Мир меня ловил и поймал».

Однажды утром неожиданно зазвонил его мобильный телефон. И он почти сразу узнал голос Скукогоревой и приложил все усилия в начале разговора, чтобы не выдать своего удивления, – откуда она только узнала его телефонный номер? Она звала его на какой-то студенческий вечер, и ему было немного лестно, что красавица Вера Скукогорева, которой он, кажется, нравился, вспомнила о нем. Но он был сейчас в совершенно другом пространстве и как-то невнятно мял разговор, говоря о том, что попробует, но не может прямо сейчас, чуть не добавив «по семейным