Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Вспомнил он и что-то из своего уже отдаленного опыта. Когда он еще бывал в своем научном институте и иногда засиживался там допоздна. И совсем поздно, когда все уже разошлись, он слышал иногда из коридора ритмичное неразборчивое бормотанье. Он знал, кто это был, – на верхней площадке лестницы на их этаже возникала приплясывавшая фигура человека, который с портфелем под мышкой, раскачиваясь на одном месте, что-то вдохновенно произносил, но отдельных слов в потоке речи было не разобрать. Да никто и не пытался, – то был сотрудник, невероятно одаренный, доктор наук, но все ученые заслуги были в прошлом, – его удерживали на работе, не увольняя, зная, что он иначе он лишится средств к существованию, пропадет. Сейчас тот пребывал в своем мире, но все же считал своим долгом приходить в урочный вечерний час и читать свою одному ему ведомую проникновенную речь в пустоту. Был безобиден – когда он проходил мимо него на лестницу, тот, улыбаясь, здоровался за руку и продолжал свою ему одному внятную лекцию, обращаясь только к миру и не надеясь на скорый отклик.

Неужели Ira хочет разобрать в его ночных невольных разговорах – они ведь вызваны мимолетной болезнью – что-то важное? Он подумал, что сам на лекциях временами уподоблялся бормочущему, который, вероятно, считает себя проводником какой-то благой силы и действует по ее внушению. Только на своих лекциях на ВЖК он чувствовал себя проводником и каналом отвлеченной человеческой оформленной, но не своей мысли. Он считал, что знания могут передаваться, как зараза, и, в частности, как он называл, воздушно-капельным путем, – думал, что так он передает знания слушательницам, когда в экстазе с кафедры видел в воздухе брызги своей слюны. Наверное, кто-то считал это благой инфекцией. Ведь утром он что-то прочитывал новое, а днем уже рассказывал это другим. «Утром в газете – вечером в куплете».

Но вдруг иная мысль его посетила – вызванная отчасти болезненным состоянием: можно ли другого заразить своим сном? Нельзя, но Ira, возможно, думала по-другому. Весь день она пробыла рядом с ним, уходя ненадолго в свою комнату, чтобы поработать и отправить письма. Под вечер она хотела прилечь рядом с ним, но он не позволил, опасаясь, что его болезнь перейдет к ней, – она и так уже набросила шаль себе на плечи, видно было, что ей холодно. Она, улыбнувшись, предложила даже лечь на диване «валетом», – головой к его ногам только, чтобы быть рядом с ним, но он представил ее в странном отражении, – все невинные детали сейчас болезненно усиливались, – ведь когда она писала что-нибудь левой рукой, – а она писала в основном левой, хотя могла и правой, – ему казалось, что она отражается в зеркале, и голова немного кружилась, – сейчас в болезни, когда представил, что она будет его непрямым отражением в поверхности воды, разрезающим его пополам, и он попросил не делать так. Он на короткое время забывался сном, и короткие видения тут же отражали его мысли и образы на поверхности реальности: ему приснилось, что он Нарцисс, которому запрещено под страхом ужасного наказания глядеться в свое отражение, у него отобрали все зеркала и зеркальца, – вдруг он видит, что Ira режет зеркалом, словно ножом, режет правой рукой поверхность воды, и он думает, что видит ее отражение в зеркале, и в страхе просыпается.

– …лучший способ исчезнуть из глаз современников, буквально надеть плащ-невидимку – это создать нечто новое, истинно новое… – он услышал только такой обрывок ее фразы, – Ira, наверное, не почувствовала, что он заснул на минуту, потому что тихо говорила в темноту, сидя в кресле, которое она пододвинула к дивану.

– Значит, ты полагаешь, что открытие не есть припоминание платоновское? – попытался он после паузы включиться в ее монолог, не показывая, что только что выплыл из сна.

– Да… либо, это уж действительно настолько хорошо забытое старое, что стоит устремиться назад… за предел, чтобы обнаружить его.

– Тогда мы приходим к тому, что сумма знаний всегда существовала одной и той же, и нам надо только очнуться, чтобы ее узнать…

29

Она сидела в кресле рядом с ним в глубокой вечерней темноте, он попробовал взять ее руку – она была холодна. Ira была укрыта шалью, и все же ей, по-видимому, легкий озноб словно бы передался от него. Он видел едва уловимый блеск ее глаз в скудном весеннем ночном свете, доходящем с улицы. И вдруг он испытал такой приступ какого-то проникновенного чувства – хотя шептал сам себе, что и так в эти дни он впал в пафос и в сентиментальность одновременно. Но не мог остановить себя. Почему-то ему представилось, что он должен раскрыться незримо в мир и пообещать ему свою открытость, и все клятвы: клятва Гиппократа, клятва Горациев, клятва Герцена и Огарева на Воробьевых горах вспомнились ему как оправдание.

Но вдруг, вот он идет по улицам пустынного интернета – идет с какой-то целью, но она все время ускользает от него. Ему кажется, что – в поисках какой-то вещи, дорогой для него вещи, которую потерял и утратил давно, но что это за вещь, он не помнит. И ему кажется, что он идет, чтобы вспомнить и узнать, что за вещь он потерял. В городе, необозримом, по которому он движется, нет никого из людей, лишь временами, когда он пересекает поперечные улицы, ему кажется, что кто-то быстро мелькает в других параллельных таких же улицах, но он движется неостановимо и не может задержаться, чтобы понять, какие люди или кто-то еще движется и живет в параллельных улицах и проспектах. Наконец перед ним вырастает огромное здание, похожее на гору, которое преграждает ему дорогу, и ему кажется, что это и есть цель пути. На здании начертаны буквы, которые он видит издалека, но разобрать не может, что написано, хотя каждую букву различает. Наконец неожиданно они соединяются в слова «Театр Памяти». Он понимает, что слышал когда-то давно это название, и пришло оно тоже из древних времен, и радостно идет к дверям, и видит начертанное изречение на входе: «Периметр звука – тишина, периметр света – пустота». Что-то знакомое ему чудится, и он понимает, что это слова, которые он произносил когда-то слушательницам на лекции, что это его слова, так что он чувствует, что это именно то место, куда он стремился, хотя эти слова и написаны, словно они тоже пришли из давнего времени и существовали всегда. Он подходит к дверям, хочет взяться за ручку двери, чтобы открыть, но видит вдруг, что